Письма, очевидно, разминулись по дороге: послание Луиджи уже лежало на стойке, когда на следующий день, около шести вечера, Чарли вернулся с Мэйн-стрит, куда водил детей смотреть рождественскую процессию. Он надел свой лучший костюм и подбитое мехом пальто с бобровым воротником. Присматривать за баром осталась Джулия.
Все прошло очень удачно. Население города, включая жителей отдаленных окрестностей, наводнило тротуары, ставшие похожими на бутерброд с черной икрой; около пяти у муниципалитета загремела музыка. Затем мэр О’Даул, торговец скобяными изделиями, торжественно повернул выключатель на эстраде, и по всей Мэйн-стрит — от самой Вязовой до кожевенного завода и вокзала — разом вспыхнули разноцветные лампочки, осветив яркую путаницу флагов, гирлянд и еловых веток.
У толпы вырвалось тысячеустое «Ах!», с которым слились пронзительные голоса детей. Грохнула маленькая пушечка, и на вершине холма, у дома барышень Спрейг, старый Пеппер, отставной полицейский, вот уже лет десять с лишним изображавший Санта-Клауса, поправил бороду и, запахнув красный плащ со шнурами на груди, вскочил в сани, которыми, опасаясь за собак, правил сам их хозяин-фермер, переодетый траппером, с кремневым ружьем за спиной и в треугольной шапке из дикой кошки.
Завидев издали, как они спускаются с Холма, толпа еще более оживилась, и улицы наполнились могучим гулом. Чарли поднял одну из дочек на плечи. Рядом играл духовой оркестр, дети топали ногами по снегу — нынче он снова скрипел.
Итальянец рассчитывал, что в баре никого не окажется и Джулия сможет заняться обедом, но уже на пороге лицо его потемнело: Джастин сидел на своем месте и разговаривал с его женой.
Она по недомыслию брякнула:
— Тебе письмо.
Уорд наверняка заметил конверт, может быть, даже прочел на обороте фамилию и чикагский адрес Луиджи.
Джулия увела детей, опасаясь, что они промерзли на Мэйн-стрит, — там вечно гуляет ледяной ветер. Сам Чарли вспотел в пальто на меху, ему не терпелось переодеться, но Джастин не спешил уходить и прохлаждался, словно чувствуя, что его присутствие сегодня особенно неприятно бармену.
— Ишь как дураков забавляют! — бросил он, когда до них донесся праздничный шум.
— Не дураков, а детей.
— Приучая их верить в Санта-Клауса?
— Я был бы счастлив верить в него всю жизнь!
Чарли отвернулся, и ему показалось, что он слышит за спиной смешок. Бесспорно одно — слезая с табурета, Уорд произнес:
— Я — нет!
Бармен сбросил пальто, шапку, взял письмо и непринужденно уселся рядом с клиентами — вероятно, потому, что был сегодня в выходном костюме.
