Три комнаты на Манхэттене полностью

Вернулась Джулия минут через пятнадцать, но почти ничего не разузнала.

— Кеннет ушел, не успела я появиться. Я слышала, как он поддакнул: «Похоже, неглупая мысль. Мы всегда думаем о ком попало, только не о тех, кто самые отчаянные». И, уже взявшись за ручку двери, добавил: «В любом случае это дело местной полиции. Конечно, увижу начальника — поговорю. Но мои полномочия начинаются за чертой города».

— А он?

— Что он? Сидит себе на своем табурете, а в зале, кроме него, одна Аврора: только что вошла и нарочно устроилась у другого конца стойки.

— Слышишь? Вроде бы телефон?

— Нет.

— Спустись побыстрее, иначе он возьмет и сам ответит. Такой и на это способен.

— Вернусь — поставлю тебе горчичники, Чарли. Предупреждаю заранее: приготовься.

Она даже не пожаловалась, что за день ей пришлось раз двадцать подниматься на второй этаж.

Чарли пролежал целых трое суток, и все это время только Джулия связывала его с внешним миром. На второй день ему стало так худо, что он перестал думать о происходящем вокруг. Лицо у него побагровело, волосы на лбу слиплись, дышал он с хрипом, и когда часа в четыре дня Джулия вторично вызвала врача, тот сделал больному укол пенициллина.

Но даже в таком состоянии бармен не мог отделаться от мыслей о Джастине Уорде и в своих кошмарах отчаянно боролся с ним, хотя, очнувшись и все еще задыхаясь, с трудом вспоминал, что же ему снилось. Вечером он вновь попробовал выспросить Джулию, кто был днем в баре и о чем шел разговор. Но она вкатила мужу солидную дозу прописанного врачом снотворного, и он мирно проспал до утра.

Проснулся Чарли, весь обросший полудюймовой черно-седой щетиной и чувствуя сильную слабость. В девять утра врач вторично ввел ему пенициллин и объявил, что этого, вероятно, хватит; а когда бармен осведомился, что слышно в городе, доктор, естественно, заговорил о своем:

— Эпидемия не то что не убывает — усиливается. Сегодня утром у меня шестьдесят визитов. А тут еще дождь — значит, станет хуже.

Крыши за окном опять почернели, по стеклам катились светлые капли, и в водосточных трубах, не смолкая, журчала вода.

— Предупреждаю, Джулия: не будешь подниматься сюда почаще и все мне рассказывать — оденусь и сам спущусь.

— Что ты хочешь узнать?

— Он появляется?

— Приходит в обычные часы — не реже, не чаще. Каждый раз интересуется, как ты. Когда утром от тебя выходил врач — подошел к нему с расспросами.

— В городе ничего не произошло?

— Ты имеешь в виду то, чего опасались после кражи пистолетов? Нет. Я видела Кеннета. Он сказал, полиция продолжает патрулирование. Кстати, нынче утром я кое-что узнала, только вот забыла от кого. Погоди-ка… Он еще заезжал насчет скачек и мотор не выключил.

— Рейнсли.

— Кажется, уже второй вечер подряд, часов в шесть, жена Майка с детьми навещает мужа. Придет на пустырь позади тюрьмы, смотрит на Юго за решеткой и лопочет с ним по-своему.

Чарли знал этот пустырь. Окруженный глухими задними стенами домов, он служил автомобильной стоянкой и по вечерам был безлюден. Окна тюрьмы располагались высоко над землей, но при включенном освещении можно было разглядеть, что происходит в камерах. Жены и друзья арестованных приходили туда и переговаривались с ними издалека.

Чарли удивляло, как додумалась до этого жена Майка, не знавшая города и не бывавшая в нем. Он представлял себе эту картину: холодным вечером, подгоняемая инстинктом и таща с собой малышей, она пересекает район кожевенного завода и минует добрый кусок Мэйн-стрит под рождественские гимны, доносящиеся из всех магазинов, витрины которых, разумеется, кажутся ей сказочно богатыми.

Юго едва различает своих домочадцев на темном пустыре, разговор наверняка то и дело прерывается: сказать им нечего, и они довольствуются тем, что сосредоточенно смотрят друг на друга.

— Что в бильярдной?

— Вчера, часа в три дня, туда зашел полицейский и выставил двух старшеклассников, которым полагалось быть в школе.

— Кэнкеннен не звонил?

— Зашел вчера перед самым закрытием. Огорчился, что тебя не застал. Уверяет, что теперь, когда ты нарушил его затворничество, он никак не соберется с духом снова залечь.

— Выпил много?

— С полдюжину больших рюмок коньяку. Потом завелся с Уордом.

— Из-за чего?

— Из-за сквозняков. Привычка Уорда постоянно ходить и закрывать дверь действует ему на нервы. Он напустился на Джастина, и оба давай перекидываться фразами, которые я не всегда понимала. Остальные смеялись. Верх Уорд, по-моему, не взял, но не сдался и свое досидел. Кстати, Мейбл уехала. Похоже, решила в конце концов провести праздники у матери в Вермонте.

Необходимость узнавать такие вещи из вторых рук портила Чарли настроение, и он слегка злился на Джулию — почему она так не любопытна и, главное, не придает значения деталям.

— Ты не разузнала, кто звонил позавчера? Больше меня не вызывали?

— У меня был разговор с Кале: твой приятель недоумевает, почему ты не сообщаешь о ставках. Я ответила, что ты слег, а я в скачках ничего не смыслю. Думаю, кстати, что звонил тогда именно он.

— Почему ты так думаешь?

— Он сказал, что пытался связаться с тобой.