Но большинство собравшихся не хотели таким марать себе руки. Сейчас унтер-офицер был настолько жалок, что вызывал у многих не жажду мести, а презрение напополам с брезгливостью. Кто-то поинтересовался, а кто таков этот немец, тут же попросили Катю спросить его об этом. Выяснилось, что пленный родом из Дрездена, в НСДАП не состоит и был призван в вермахт, а не пошёл туда добровольцем. Родился в семье рабочего и домохозяйки, работал радиомонтажником в мелкой частной фирме по ремонту приёмников, громкоговорителей и телефонов. Выслушав всё это, полковой комиссар назидательно сказал: «Вот что Гитлер с трудовым народом сделал! Лишил совести, наобещал чёрт знает чего, и вот что из этого вышло. Нет, товарищи, пусть поживёт ещё, пусть своим трудом восстановит то, что такие, как он, разрушили». Председатель колхоза только сплюнул, но в целом согласился: «И впрямь пусть повкалывает где-нибудь, а то мужиков совсем мало осталось!»— и вошёл в здание, дела в правлении не ждали. Сельские жители и военные быстро разошлись, унтер-офицера препроводили в штабную половину дома, где начали его допрос. Переводчиком в основном работала Катя, поскольку из всех знающих немецкий язык однополчан у неё лучше всего получилось наладить контакт с этим фрицем. Очень быстро стало понятно, что пленный, если так можно выразиться, «злодей поневоле»: его рассказ о том, что в концлагерях делают с немцами даже при малейшем несогласии с нацистским вероучением, выглядел просто чудовищно. Стало ясно, что на самом деле всё обстоит гораздо хуже, чем изложение ситуации в Германии полковым комиссаром в его публичных выступлениях. Там действительно много чего наобещали народу, но попутно разжигали в нём самые низменные инстинкты и стремились замазать абсолютно всех в кровавых преступлениях даже в родной стране. Что уж говорить о каких-то там «недочеловеках» за пределами рейха?
Тут даже непреклонность Саши начала потрескивать под мыслями о том, что многие зверства солдат противника начинались с подспудного страха за судьбу себя и родных в случае отказа в них участвовать. А потом это вошло в привычку, но совесть у кое-кого из них где-то в глубине души ещё оставалась. Поэтому красноармеец уверился в правильности своего решения там, на высоте. В таких условиях желание врага сдаться — своеобразный подвиг, признание того, что ещё не всё потеряно. Тут стоило попридержать палец на спуске личного оружия. А тех, кто выступает проповедниками и верными последователями гитлеризма, надо уничтожать беспощадно. Приблизительно так же думала и Катя, из её голоса исчез ледяной холод, что сразу же было замечено унтер-офицером. Почувствовав хоть немного понимания на фоне сильнейшего душевного потрясения, он выложил все ему известные сведения про дислокацию, состав и планы действий своей пехотной дивизии, положение дел в области морально-психологического состояния её личного состава. Информация оказалась довольно ценной для штаба армии, так что оттуда поступило распоряжение передать пленного им, что и было выполнено в кратчайший срок.
После допроса Саша вернулся к тому же, что и раньше, — учебной работе с прибывшим пополнением. Когда был сделан перерыв для отдыха с перекуром для любителей трубок, самокруток и «козьих ножек», он на школьном крыльце задумчиво смотрел на покрытую снегом красивую одиночную ель, прикидывая, останутся ли они на этом месте до Нового года. Если так случится, то очень неплохо было бы нарядить на праздник именно это дерево. Когда каждый день может стать последним, стоит ли отказывать себе в небольших радостях жизни, пусть и фронтовой? Незаметно подошла Катя, и боец поделился с ней своими мыслями. Идея с елью девушке понравилась, и она даже вслух начала мечтать, а как хорошо будет жить после войны, ведь сам товарищ Сталин в своей речи на параде в Москве сказал, что потерпеть надо ещё максимум год. Но сзади раздался спокойный голос старшего лейтенанта Фоминых:
— И ель нарядим, и Новый год отпразднуем, и врага разобьём, и заживём после войны хорошо! Но чтобы слова товарища Сталина стали правдой, нам надо многое ещё сделать. У нас от силы боеспособны две батареи, даже на дивизион не тянем. И это наш полк, который фрицев умело умывал их же кровью не раз и не два. А сколько по стране сейчас неумёх в радах дивизий, корпусов и армий? И это не их вина, это мы оказались неготовыми к войне и растеряли то, что с таким трудом строили до неё, а теперь вот затыкаем неподготовленными людьми наши же упущения. Так что сейчас надо как можно быстрее учиться самим и учить других — а там, поверьте, победы придут. Пойдёмте, перекур закончился.
Саша переглянулся с Катей, молодые люди улыбнулись друг другу и почти что в унисон ответили: «Есть, товарищ старший лейтенант!»
— то же, что и артиллерийское орудие, общее понятие, объединяющее пушки, гаубицы, мортиры и миномёты.
