Старший лейтенант Фоминых приказал дождаться наступления темноты. Под её покровом бойцы беспрепятственно забрали звукоприёмники, благо выйти к ним и обратно было нетрудно по кабельным трассам. Разобравши палатку и навьючивши всё на лошадей, все двинулись обратно, травя по пути всякие байки — настроение было хорошим, серьёзных потерь нет, разве что сержанту Лисовскому потребуется неделя на полное восстановление, в течение которой он продолжит выполнять свои обязанности, хотя и в облегчённом режиме. К восьми вечера «академики» вернулись в своё расположение, где их уже ждали самовар и, кто бы мог подумать, шоколадные конфеты «Мишка на севере», по одной каждому бойцу. Заядлых любителей подымить обрадовал даже не кисет, а уже небольшой мешок с хорошим табаком для трубок, «козьих ножек» исамокруток. Судя по всему, за это была ответственна Катя, с нескрываемым облегчением увидевшая Сашу среди нестройной колонны возвращавшихся бойцов. Те были не прочь прихвастнуть перед девушкой: «Вот как мы гадам рыло начистили! А твой Александр так вообще живьём одного поймал, герой!» Сам герой, превозмогая усталость, поинтересовался у любимой: «А ты как? Всё нормально прошло?» Получив утвердительный кивок с улыбкой, он уже было подумал, что и этот вечер будет не хуже позавчерашнего, но голос пришедшей в школу телефонистки Полины опустил его с небес на землю: «Мальчики, Катюша у вас? Начмед её срочно вызывает!»
Так что за угощением компанию «академикам» составил политрук Щеглов. В полку это была одна из самых колоритных личностей. Среднего роста, сухощавый, носивший усы не хуже, чем были у капитана Остапчука, и, самое главное, в Гражданскую войну бывший подчинённым небезызвестного комиссара Гаугеля. От него он и перенял манеру решать все вопросы, отдавая приказы, часто подтверждающие очевидные действия, бессмысленные или противоречащие друг другу. При любом признаке недовольства Щеглов доставал маузер и начинал им размахивать с демонстративными угрозами в адрес любых несогласных с ним людей. В те годы он, как и его шеф, носил просто обязательную «статусную» чёрную кожаную куртку, которую, увы, пришлось сменить на стандартную армейскую форму, пусть и со звездой на рукаве. Вместо маузера был столь же популярный в Гражданскую револьвер Нагана, которым политрук по-прежнему потрясал перед своими подчинёнными. С богатой революционной карьерой он мог бы стать минимум бригадным комиссаром, но вот не задалось у него с теорией марксизма-ленинизма и тонкостями перехода от разжигания мировой революции к построению социализма в отдельно взятой стране. По всем этим вопросам он только и говорил: «Товарищ Сталин всё в газете разобъяснил», хотя должен был сам доходчиво излагать личному составу все непонятные места. Но в бою был очень храбр, собственным примером мог поднять в атаку залёгших солдат, исправно поддерживал дисциплину в подразделении, пусть и со всеми своими странностями, за что его и ценили в части.
Когда утром в классе перед Катей уселось целых двадцать пять человек, каждый из которых был не старше двадцати четырёх лет, политруку было предоставлено первое слово. Товарищ Щеглов достал наган из кобуры, положил его на стол и с огромным пафосом произнёс:
— Как говорит товарищ Сталин, ученье — свет, а неученье — тьма! Так что слушайте Екатерину Михайловну, и чтобы все всё то, что она объясняет, поняли! А если кто урок не усвоит или её хоть чем обидит, так я лично этого гадёныша из этого револьвера прямо у сортирной стенки распишу! — Далее последовало театральное потрясание незаряженным оружием.
