В Мертвом доме было не только мало слез. Но там не было ни припадков, ни обмороков. Казалось бы, здесь-то и падать. Но не падали. Ибо эти люди жили уже после крушения их быта, за чертой. А слезы, обмороки и припадки в произведениях Достоевского, как правило, — до черты, перед чертой. Не при самом крушении «и не после него, а в предчувствии крушения.
Вне острога припадков и обмороков много. В «Униженных и оскорбленных» припадки у Ивана Петровича и Нелли. Ребенку Достоевский дал самое страшное из того, что имел сам — эпилепсию. Жестоко? Да. Но не более жестоко, чем сама жизнь. Припадки у подпольного парадоксалиста. В «Игроке» — у генерала. Два обморока у Раскольникова. Эпилепсия у князя Мышкина, обморок — у Гани Иволгина. В «Бесах» в обморок падают Лиза Тушина, жена Липутина, Юлия Михайловна, губернатор; припадки — у Лебядкиной. В «Подростке» припадками, по его словам, страдает Версилов, припадок у князя Сокольского, обмороки у Подростка и Катерины Николаевны. В «Братьях Карамазовых» припадки у матери Алеши, эпилепсия у Смердякова, обмороки у Катерины Ивановны.
Не изображены припадки и обмороки в «Зимних заметках о летних впечатлениях». То ли не разглядел их писатель за короткое время пребывания на Западе, то ли вообще рассудочная западная натура не допускает помутнения сознания. Нет припадков и обмороков в «Крокодиле». Хотя тут-то бы они были очень уместны — случилось невероятное. Но упасть некому — не те люди. Люди сухого расчета.
В «Идиоте» Достоевский раскрыл диалектику припадка. Он показал состояние человека перед припадком и после него. Перед — озарение, порыв, состояние полноты и гармонии жизни. После — отупение, мрак. Припадок есть и высшее проявление жизни и болезнь. Одновременно.
Еще одна особенность припадка в «Идиоте». Он вел не к смерти, а спас от смерти. Именно припадок спас Мышкина от ножа Рогожина. Ганю Иволгина обморок спас от нравственной гибели.
Слезы, обмороки и припадки — у людей разных. И от разных причин. Какой-то жесткой закономерности здесь нет. Но есть одно — они символ неустроенности жизни. И часто они появляются у добрых под влиянием хищных.
Достоевский немало говорит о людях материально бедных. Но не все они у него на одно лицо. Они разные. В «Преступлении и наказании» бедны Мармеладов, Раскольников, Разумихин.
Мармеладов попал в заколдованный круг: он пьет, так как беден; он беден, так как пьет. Во многом виноват он сам. Гибнет физически.
Раскольников тоже в подобном кругу: он беден, так как не может заработать; он не может заработать, так как беден (его костюм характеризует его с не лучшей стороны при найме на работу). Виноват тоже во многом сам — Мог бы, положим, заниматься переводами. Но не хочет полумер, хочет все сразу. Гибнет нравственно.
Разумихин, человек не большего ума и не больших способностей, чем Раскольников, не позволяет загнать себя в круг. Работает и не гибнет.
Какой же путь, в бытийном понимании, лучше? Вопрос риторический. Когда мы сопоставляем пьяниц, убийц и людей трудящихся, то у нас нет сомнений в том, кто из них ведет более правильный образ жизни. В этом смысле Раскольников просто уголовный преступник, какими бы мотивами он ни руководствовался. Это юридически безответственный человек. Поступки Мармеладова не подпадают ни под какую статью уголовного кодекса. Мармеладов — нравственно безответственный человек. Юридически и нравственно ответственным является Разумихин.
Наиболее непригляден, конечно, Раскольников. Это преступник. Хотя и мучающийся. Преступник, то желающий себя выдать, то уходящий от этой мысли. Конечно, он отличается от убийц незадумывающихся, хотя не знаю, есть ли такие. Во всяком случае, способный терзаться убийца лучше терзаться не способного. Это — с точки зрения оставшихся жить. А с точки зрения жертвы (если бы она еще имела точку зрения) оба одинаковы. А право судить прежде всего должно принадлежать жертве. А для нее не нажно то, что. у Раскольникова высокий лоб, в отличие от рядовых убийц, лба почти лишенных. Высота лба важна для сравнения мыслителей. Для убийц же это десятистепенной важности показатель.
Вот автор дает нам два портрета. Молодой, двадцатичетырехлетний студент, «замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен» [6, 6]. А вот старая коллежская регистраторша Алена Ивановна: «Это была крошечная, сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая. Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом. На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляла и кряхтела» (6, 8].
