– Красивые, правда? Нас было пятнадцать человек. Мы все умерли, кто раньше, кто позже. Мы трое тоже умерли, только не до конца. Мы видели смерть, знаем её, она всегда рядом с нами. Но мы её не боимся. На самом деле люди боятся боли и унижений – это действительно страшно. Но если они работают в полную силу, если не делают плохого другим, они не боятся смерти. Её боятся те, кто живёт для себя, кто не оставил ничего хорошего для людей, кто привык только брать, а не отдавать. Мы работали, мы сделали много открытий, и я очень хочу, чтобы эти открытия принесли людям пользу. Иначе мои братья умрут по-настоящему, от них не останется ничего. Страшна не смерть, а ненужность, бессмысленность жизни.
Он осторожно повёл в воздухе ладошкой и показал американцу лёгкий «парашютик»:
– Мы – одуванчики. Мы растём всюду, как нас ни корчуй. Мы умираем, но мы живём, как вот это семечко. После нас останутся дела. А вон там, – он кивнул в сторону красивой клумбы с тюльпанами, – там дорогие цветы. Их выращивают в оранжереях, разводят клонированием, выводят новые сорта. Такие цветы, как я слышал, могут не вянуть месяцами. Но если их ежедневно не поливать, не удобрять, не защищать от всего, не обрабатывать замедляющими увядание химикатами, они умрут за день. Они красивы, но они – живые мертвецы, не дающие миру ничего, даже семян. Одуванчик живой, а они – нет! Так что же такое смерть? Вы простите, меня брат зовёт.
Он поехал к ожидающему его в дверях столовой Мишке, и вскоре до остолбенелого американца донеслись обрывки весёлого обсуждения увиденного в книге дергунчика14 – Шери хотел сделать такого же. Американец проводил взглядом выпущенное мальчишкой семечко, легко уплывавшее в сторону клумбы и обещавшее садовникам дополнительную работу месяца этак через два. Мужчина вздохнул, пытаясь понять, с кем он сейчас говорил. Знал он только одно: теперь яркий и вроде бы надоедливый цветок всегда будет напоминать ему о том, что бессмертие совсем не то же самое, что отсутствие смерти.
За ужином люди были неразговорчивы и сосредоточены на своих мыслях.
– О чём задумалась? – не выдержал Виктор, глядя на молчаливую и, казалось, даже рассерженную тётю Аню.
– О еде. – Она подцепила вилкой кусочек угря. – Никогда такой рыбы не ела.
Она немного помолчала, наслаждаясь на самом деле великолепным ужином, потом вздохнула:
– И о воспитании думаю. Что для големов нужно очень много специалистов…
– Мы же договорились, – с укором обернулась к ней Катя.
– Я не о сегодняшнем дне… – Тётя Аня улыбнулась чешке. – Вспомнила одну историю.
– Расскажите, – попросила Катя, стараясь разрядить установившуюся в столовой тяжёлую атмосферу.
– Хорошо. Знаете, у нас в садике разные дети… И родители разные. Иногда устраивают такое, что хоть стой, хоть падай.
– Скандалят? – заинтересовался Родионыч, вспомнив, как сам забирал детей из садика.
– Ну и это бывает, да, – улыбнулась тётя Аня, – но это обычно. А вот иногда…
Она съела ещё кусочек рыбы и стала рассказывать.
– Мы в Сибири живём. У нас морозы зимой, настоящие. Обычно под минус двадцать, но и минус сорок не редкость. И темнеет зимой рано. Детей приводят – ещё темно, забирают – уже темно. А некоторые родители ещё и опаздывают, и мы сидим с детьми, ждём, а дома свои уже нас ждут. Мишка помнит.
– Угу, – подтвердил он, не отвлекаясь от вкусного салата из свежей зелени. – Ты о той педагогине?
– О ней. Я с ней столкнулась сначала на курсах повышения квалификации. Она у нас педагогику вела, требовала всё знать наизусть. И всё по книгам. Считалась хорошим преподавателем, кандидатскую писала. И нас тогда до десяти вечера не отпускала, всё обижалась, что мы её науку плохо знаем. А у нас дома семьи, и с утра на работу.
Тётя Аня вздохнула.
– А потом она привела к нам сына. В мою группу. Мальчику четыре было, он весь уже такой заученный. Долго привыкал, что можно баловаться и не выполнять каждую просьбу взрослых. Потом ожил, нормальным ребёнком стал. Да и вечные опоздания мамы помогли – она зарабатывалась так, что на ребёнка времени не оставалось. А мне вроде как доверяла – я ведь у неё училась. Мы с мальчиком тогда много секретничали от неё. Он шебутной оказался, любопытный. То железку на морозе лизнёт, а я ему язык тёплой водой отогреваю, то снегу в комбинезон наберёт больше, чем Анри в тот раз.
Мальчишки рассмеялись, вспомнив, как по зиме сделали из Анри «снеговика» и как потом Курьяныч с Мишкой еле смогли снять с мальчишки стоявший колом комбинезон.
– В тот вечер она опять опоздала. Мы сидели, рисовали ей подарок на Восьмое марта. Она прибегает, на рисунок ноль внимания, всё быстро-быстро. Одела сына и бегом на улицу. Я пока группу закрыла, ключи охране отдала, сама до остановки троллейбуса дошла – у нас там трамваев не было: пути по зиме долго чистить. Подхожу, а они ещё не уехали, тоже троллейбуса ждут. И слышу, что мальчик всё жалуется, что у него ножки мёрзнут. Как глянула – а он в одних носках! Хорошо – в толстых, шерстяных.
Катя, услышав это, ахнула:
– Неужели мать этого не видела?! Она же сама педагог, не игроманка безработная!
