Только Виталик не забыл. Весь следующий день он кокетливо хихикал, стреляя в меня глазками, на что я, разумеется, не обращала ни малейшего внимания. На каждого дурака внимания не напасешься! То, что его стрельба была неспроста, я смекнула после уроков, когда заметила, что Виталик идет домой прямо за нами с Галькой, метрах в пяти. Стоило мне попрощаться с подругой у ее подъезда, как его веснушчатая ряха оказалась тут как тут. «Привет! А катушка твоя готова!» – победным тоном радиодикторши, сообщающей об очередных достижениях тружеников села, доложил он. И протянул мне обе мои кассеты. Бережно упакованные в полиэтиленовые мешочки! Перевязанные сверху ленточками! Полная кассета – синей, а пустышка – зеленой! Окончательно добили меня аккуратнейшим образом вырезанные бумажки, наклеенные на пакетики. Я бы так замечательно налепить их никогда не смогла. Домашние задания, которые предполагали использование клея (аппликации или гербарии), у меня вечно завершались слезами; маме после этого приходилось сперва отмывать меня и всю комнату от клея, а затем отдирать покоробившиеся бумажки, тряпочки, растения от моей тетрадки и приклеивать их заново, только тогда я успокаивалась. Держу пари, Виталик свои наклейки приспособил самостоятельно. Он для этого годился. Вдобавок каллиграфическим почерком на них содержимое катушек начертал: на полной – «АББА» и, с новой строки, «Машина времени». На другой, пустой катушке так и написал – «Пустая», как будто сквозь мешочек было не видно! Осмотрев все это, я почувствовала, что меня вот-вот накроет острейшим приступом комплекса неполноценности. Подавив его первые симптомы героическим усилием воли, я с трудом выдавила из себя: «Пойдем послушаем, что ли?» Виталик расплылся в соблазнительнейшей улыбке, приоткрыв идеальные зубы, на щеках появились пикантные ямочки. Мое приглашение было воплощением тайных желаний, взращенных в темных глубинах его души. Мы в полном молчании направились к лифту. Я еще не вполне пришла в себя от осознания собственной ничтожности; а Виталик безмолвствовал от смущения. Не произнеся ни слова, мы добрались до моей двери. Наконец, дар речи вернулся ко мне:
– У тебя какой магнитофон? – поинтересовалась я, чтобы хоть как-то завязать разговор.
– А, старенький, «Весна» называется, – махнул Виталик рукой, – но работает еще хорошо. Зато у меня записей очень много, брат из Москвы привозит! Я тебе что хошь могу записать!
– Да у меня больше катушек нет, – призналась я, выуживая ключ. Зачем врать, цену себе набивать? Сейчас Виталик сам все увидит.
– А ты возьми послушать! – быстро предложил он. Ему ничего не было жалко – явно втирался ко мне в доверие.
– М-м-м, – промычала я в ответ, поворачивая ключ в замочной скважине.
Одновременно с нашей дверью приоткрылась дверь квартиры, расположенной напротив. Там жил Лешка Мамедов – непоседливый смуглый мальчишка на год младше меня. Фамилией он был обязан биологическому отцу, который давал о себе знать регулярно присылаемыми на Новый год открытками с видами солнечного Баку. Не менее исправно выплачиваемые им алименты помогали сводить концы с концами маме Лешки – тете Неле, голубоглазой рыхловатой блондинке с легкомысленным выражением лица. Мамедовы были в весьма тесном контакте с нашей семьей. Во-первых, благодаря общей стенке: с нашей стороны была большая комната, по совместительству мамина спальня; с их же стороны, по гениальной архитекторской задумке, располагался туалет (к счастью, у мамы были крепкие нервы, и она стоически переносила акустические неудобства по ночам). Во-вторых, тетя Неля, как и мама, работала на молокозаводе, хотя и в другом отделе. Тетя Неля часто навещала нас и делилась с мамой проблемами своей одинокой жизни. А потом умудрилась выйти замуж за нефтяника. С тех пор Лешка стал убегать из дома.
