Наша дружба с Галькой процветала. В играх Галька была идейным вдохновителем и бесспорным лидером. Игр было немного, зато они получались по-настоящему захватывающими для нас, восьмилеток. Одна называлась «Аутодафе» (ума не приложу, откуда Галька в столь юном возрасте узнала это слово), она была вариацией на тему больничного избиения мух. Отличие заключалось в том, что для «Аутодафе» использовались тараканы, изобильно водившиеся в Галькиной квартире. Таракан сперва оглушался тапком, затем фиксировался на кухонном столе и поджигался. Особую пикантность развлечению придавало то, что играть со спичками нам было строжайше запрещено. На пластиковом столе после опытов над тараканами оставались желтоватые следы, которые мы рьяно пытались оттереть, заметая следы преступления. Менее жестокой модификацией данной игры было выкидывание горящих бумажек из окна четвертого этажа. Пожар мы этим не могли вызвать, поскольку большинство бумажек гасло еще в полете, а остальные падали на землю. Еще Галька научила меня делать жженый сахар: обычный сахар следовало чуть разбавить водой, потом поджарить до коричневого цвета на сковородке и выложить на бумажку поверх тарелки с водой.
Но не пиротехникой единой жив второклассник. Другим нашим развлечением было звонить по первому попавшемуся номеру из телефонной книги:
– Алло, это зоопарк?
– Нет.
– А почему я слышу голос осла?
Или так:
– Алло, это баня?
– Нет.
– А почему тазиками гремят?
Или вот так:
– Алло, проверка связи, постучите карандашом по трубке, пожалуйста… А теперь трубкой по голове!
Находились такие, которые стучали. Мне эти забавы сильно напоминали детсадовский юмор: «Скажи „клей“ – выпей баночку соплей!». Либо: «Скажи „рот“ – снимай трусы, иди в поход!» Но я все равно от души веселилась.
Вообще-то, Галька была доброй девочкой, ее отношение к мухам и тараканам являлось досадным исключением. Например, она любила кошек. Услышав дома о проблеме лишаев у домашних животных, Галька изобрела самобытный способ проверки кошек на лишаистость: кошку следовало поднять за шкирку, и если она не мяукала, то была здорова. На такую кошку проливался дождь благодеяний в виде колбасы, молока и интенсивного массажа.
К содержанию
* * *
Классе в третьем в мою жизнь вошла новая беда – по-научному она называлась фурункулез. Фурункулы (проще говоря, чирьи) повадились вскакивать на самых неудобных местах. Первый на подошве ноги объявился. Я поначалу не поняла, что это за волдырь такой, а он рос с каждым днем, и дотрагиваться до него становилось все больнее. А уж ходить как трудно стало – впору было костыли покупать! Наконец прорвался он, вроде полегчало… Но тут новый вылез! На локтевом сгибе. И пошли они, родимые: то на ноге вскакивали, то на руке, то на шее, а то вообще на том месте, на котором сидят.
Однажды очередной чирей обосновался в моем носу. Да-да, именно «в», то есть в укромном месте внутри. В его забавном месторасположении были свои плюсы. Не видно никому – это раз. Нос не так нужен для движений, как, скажем, рука, – это два. Да и сидеть на носу нет ни малейшей необходимости – это три. Из минусов были разве что очевидные неудобства при шмыгании и ковырянии. Жить можно. Однако с данной болячкой оказался связан досадный случай. Началось все на переменке, перед уроком истории. Я в тот день была дежурной и должна была носить журнал, поэтому пришла в класс, увешанный портретами борцов за народное дело, от Спартака до Косыгина, последней. Большинство учеников уже расселись по местам и развлекались, как обычно, чем могли. Кто резался в морской бой, а кто и в портфельный. Бандерлоги с дикими криками носились туда-сюда. Кто-то из зубрилок, зажав уши руками, судорожно втискивал в мозги драгоценные крупицы знаний. Я дошла до своей парты и обнаружила отсутствие стула. Это мог быть результат остроумия бандерлогов, а могла быть и простая случайность. В любом случае, стул мне был необходим, и я отправилась на охоту. Долго искать не пришлось, за последней партой как раз стояло два стула. «На камчатке» у нас всегда сидел Гоша Курочкин, причем в гордом одиночестве. К нему пытались подсадить разнообразных положительных соседей и соседок по парте, но никто не мог выдержать его общество дольше недели. В итоге на Курочкина махнули рукой и оставили его в покое ко взаимному удовлетворению сторон.
