Курочкин отсиживал на заднем ряду школьные годы чудесные, а учителя делали вид, что его не замечают. Игнорировать Курочкина было задачей непростой, особенно если он принимался за распевание блатных песенок. «Тридцать три веселых атамана девушку раздели у фонтана», – раздавалось из его угла музыкальное сопровождение словам учителя. Продолжение песни было совсем нецензурным; я как порядочная девушка стерла его из своей памяти. А в какой-то момент Курочкин открыл для себя, что секс можно купить за деньги. Эта идея поразила его и полностью завладела им. Все его скудные интеллектуальные ресурсы были брошены на ее переваривание, причем работал он с явной перегрузкой. То, что происходило вокруг в реальной жизни, мало заботило Курочкина, и он повадился прерывать мирное течение уроков громогласными вопросами, обращенными к той или иной девчонке: «А ты почем бы пошла?» или «А ты за сколько бы дала?» Такими вопросами он изводил всех одноклассниц и не отставал, пока не получал ответ. В его сознании строилась сложная иерархическая структура мира, в котором он каждому попавшемуся на глаза предмету вешал ценник. Я ответила: «За миллион»; Курочкин наивно поверил, и видно было, как он меня зауважал. За дороговизну. В вопросах Курочкина не было ни желания оскорбить одноклассниц, ни намерения поиздеваться над учителями. Он спокойно сносил наказание и покидал класс в ответ на истерические окрики очередной учительницы: «Курочкин, вон отсюда!» Курочкин принимал это как необходимую плату за получение той информации, которой он добивался. Кроме того, выставление за дверь отвечало его собственным желаниям. Ежедневное посещение школы было для него одним нескончаемым кошмаром, и ведь практически ни дня не пропустил, великомученик наш здоровый!
Короче говоря, второй стул за партой Курочкина был очевидно лишним. Я окинула взглядом класс в поисках обитателя последней парты. Тот был полностью поглощен своим излюбленным занятием на перемене – попыткой засунуть что-нибудь этакое в замочную скважину, чтобы дверь не открылась и урока не было. Сочтя обстановку благоприятной, я потащила стул к своей парте. Однако на полпути меня остановил Курочкин (наверное, его привлек поднятый мною шум): цепко схватился за стул и со страшной силой потащил его на себя, со своим обычным выражением туповатой решимости на лице. «Ты чего? У тебя два стула за партой, этот лишний!» – попыталась я втолковать ему и еще крепче вцепилась в добычу. У Курочкина был особый способ решать спорные вопросы. Раздумывать ему было нечем, на предупреждения он много времени не тратил. Бац! Удар аккурат по моему носу. Я взревела нечеловеческим голосом – лопнул чирей. Лавры победителя и стул в виде приза достались физически сильнейшему, а я, рыдая, заковыляла домой.
Слезы лились ручьем, не столько от боли, сколько от невозможности отомстить. О, если бы я могла, то стерла бы этого негодяя в порошок и развеяла по ветру. Нет, сначала выцарапала бы ему глаза, выдрала волосы и загнала иголки под ногти. А потом бы уже в порошок. Или, еще лучше, избила бы его до полусмерти, чтобы он ползал на коленях и просил пощады. А я бы гордо смеялась в ответ. Картины возмездия одна за другой возникали в воображении. Мести – страшной и кровавой – требовали мои оскорбленное самолюбие и больной нос.
У меня вообще чувство собственного достоинства чересчур развито. Каждый удар по нему – как нож в сердце. Помню, некий малолетний пацан в нашем подъезде меня пнул и овцой обозвал. Просто так, ни за что, привычка у него такая была. Рефлекс, словно у собаки Павлова: стимул – реакция; еда – желудочный сок; девчонка – пинок и овца. Ох, я и сейчас хотела бы выпотрошить его. Чтобы его в холодный пот бросало при виде девчонок.
Ладно, «овца» – это ерунда, а тут в нос вжарили. Меня колотило в бессильной ярости до тех пор, пока мама не пришла. Я ей, конечно, нажаловалась как своей единственной надежде на справедливость. Мама прониклась, наскоро поставила мне примочку из тертой картошки и помчалась в школу. Вернулась через пару часов в каком-то задумчивом состоянии. «Ну что?» – подбежала я к ней. «Что-что… Пошла жаловаться, а в результате сама разжалобилась. Истомина ваша белугой у меня на руках ревела, свою тяжелую судьбину кляла. Пришлось ее утешать, – мама смущенно развела руками. – У нее на вашего драчливого пернатого во-о-от такая папка жалоб уже собрана. А сделать Истомина ничего не может: среднее образование всеобщее, приходится этого типа терпеть и тащить на себе. В общем, без толку сходила». Помолчали. «Я бы его, мерзавца, сама избила, если бы умела, – добавила мама виновато. – Ну да ладно, как там у тебя нос, мой котенок? Болит?» Нос отек и болел, но куда сильнее страдала моя душа. Надежды на отмщение с помощью мамы рухнули, и я до конца вечера погрузилась в безразличное оцепенение. По привычке покорно снесла все лечебные манипуляции. Наконец мама посчитала свою врачевательскую миссию исполненной и отпустила меня спать.
