Другим приобретением из класса «В» оказалась Евгения Ларионова. Ее мы в подруги не взяли бы никогда, а выделялась она статусом – была комсоргом школы. Столь блестящей карьерой по общественной линии она была, с одной стороны, обязана происхождению – ее папа являлся самым настоящим пролетарием, рабочим на заводе. С другой стороны, она была безусловно политически подкована. Но главным достоинством Ларионовой была неподкупная серьезность, с которой она всем этим занималась. Временами казалось, она сама верила в то, что проповедовала. По моим наблюдениям, комсомольские работники делились в те времена на два сорта. Одни выполняли свои обязанности цинично, посмеиваясь над этим в тесном кругу друзей и знакомых, а иногда и при исполнении. Другие же боялись признаться даже самим себе, что занимаются чистейшим враньем. Второй сорт попадался значительно реже, особо ценился и быстрее продвигался по лестнице успеха. Вот такой была и наша Ларионова. Руководящую роль партии она была готова проследить даже в смене времен года. С девчонками обсуждала исключительно планы комсомольской работы и задачи текущего момента.
Зато с мальчишками, самыми мелкими, никудышными и лопоухими, она таяла, как снег под лучами весеннего солнца. Ей одной в нашей школе было позволено носить сережки и даже краситься. Наивным смертным, следовавшим ее примеру, было несдобровать. Даже саму Юрьеву химичка собственноручно вымыла под лабораторным краном, а потом собрала получившуюся бурую жидкость в пробирку и публично продемонстрировала щелочный характер среды, опустив туда лакмусовую бумажку. С нашего комсомольского вожака она бы легко нацедила две таких пробирки! Если бы решилась.
Лично я Ларионову не переваривала. Ее рабоче-крестьянская родословная не впечатляла – мама давно меня просветила на тему истинной роли пролетариата в обществе. Да и вообще все ее проявления бесили меня несказанно, и она отвечала мне взаимностью. Я своим скептицизмом рушила ей всю воспитательную работу.
Тут надо отметить, что я у нас в классе давно слыла жутким циником и маловером. Началось это с того, что наша тогдашняя литераторша по прозвищу Морковка, которое она заслужила из-за окрашенных хной волос, объясняла нам что-то по теме «Отцов и детей»: «Люди есть разные, один выйдет утром на улицу – и душа у него поет: какое яркое солнышко встает, как замечательно птички щебечут, какие изумительные краски и запахи! А другой подойдет к нему – и ушатом холодной воды окатит: ну, солнце, ну, птицы мельтешат, гадят повсюду, ну и что?» Остряк Осипов не упустил момент: «Это Светлова с Ростовцевой на той улице гуляли!» Аудитория была в восторге. С тех пор нас с Ленкой так все и стали воспринимать. Хотя, конечно, внутри ни я не являлась таким нигилистичным скептиком, ни Ленка такой восторженной идиоткой, игра все это была, «Весь мир – театр».
Но Ларионовой моя сущность была предельно ясна. Как-то раз она с энтузиазмом поведала нам о своем плане совершить всем классом поход в местный музей криминалистики. Кое-кто поддался и воодушевился. Например, Игорь Гущин. Этот молодой человек тоже был новеньким. Его лицо украшали шикарные гусарские усы, и только рост в метр шестьдесят мешал ему стать донжуаном локального масштаба. «Класс! – восхитился он. – Всю жизнь мечтал туда сходить!» Я пожала плечами: «Чего ты там не видел-то?» Гущин страшно оскорбился: «Да ты чо, там настоящие финки, отмычки, пистолеты!» – закричал он на меня, брызгая слюной. «Всю жизнь мечтала, – спародировала его я, – насладиться видом ножа, которым кого-то прирезали, или веревки, на которой кто-то повесился!» Гущин поперхнулся и закашлялся. Ларионова немедленно пришла ему на помощь. «Вот некоторые наши товарищи ведут себя совсем не по-товарищески! – высокомерно заявила она. – И портят своим отношением все замечательные начинания. Из-за таких, как ты, Марина, мы до сих пор не построили коммунизм». Я на назначенную мне роль разрушителя светлого будущего человечества, поголовно стремящегося в криминалистический рай, не очень обиделась: «Дура ты, Ларионова! Идите в свой музей, только, ради бога, без меня». В результате, тешу себя мыслью, именно из-за меня полкласса к финкам и отмычкам так и не приобщились. К счастью, больше я с Ларионовой не пересекалась.
В педагогическом составе тоже произошли значительные перестановки. Наша классная руководительница Истомина покинула школу. До пенсии ей оставалось всего пара лет, и она решила их провести в свое удовольствие – устроилась уборщицей в заводской профилакторий. Полякова, которая по старому знакомству время от времени оставалась у нее переночевать, рассказывала, что Истомина сильно изменилась: у нее исчез нездоровый блеск в глазах, разгладились черты лица, а иногда – неслыханное дело! – она улыбалась. Хотела бы я хоть раз увидеть ее улыбку. Представить это себе было непросто – все равно что вообразить смеющегося матерого волка.
