— Может, но… Он мне видео прислал. Там одного нашего знакомого сын. Его похитили и… Не хочу рассказывать. В общем, отец всё отдал, как я понял. Сын, вроде, до сих пор в дурке. А ещё случай… Папа тоже чиновник был, потом ушёл в частный бизнес, но пост высокий. Решался вопрос по сырьевым контрактам, на него с разных сторон давили, угрожали. Вся семья с охраной ездила. А потом, уже когда всё подписано было, буквально через несколько дней пропала дочь, прямо в универе куда-то делась. Нашли потом в лесу. Не насиловали, все вещи, драгоценности, телефон — всё осталось на ней. Просто увезли в лес и застрелили, потому что папа контракт не тем людям отдал.
— Это всё твой Николай? — спросил Толян.
Глаза он опустил вниз, к столу с остатками пирога и мокрыми пятнами от пива. Лазарев видел, что заразил его своим страхом, что это гадливое, вызывающее мурашки чувство переползло к нему, прошлось по его спине холодными когтистыми лапками.
— Первый случай — да. Второй — не знаю кто. Лучше такое не знать. Рассказал, потому что случай похожий.
— Ты поэтому Наталью выпроводил?
— Да. Понятно, что в заложники её не возьмут. Жён нет смысла брать. Может, муж скажет: да забирайте себе, другую найду! Может, он сам уже не знает, как от неё отделаться, — Лазарев зло усмехнулся. — А тут и не жена ещё, так… Обычно детей похищают. За них всё отдашь. Но ей лучше было уехать. В заложники не возьмут, а избить на улице или изнасиловать могут, чтобы запугать.
— А Илья?
— Илья в лагере. Я договорился, чтобы его на следующую смену оставили. Нечего ему тут делать.
Оба понимали, что лишняя смена в лагере — не спасение. Захотят — заберут оттуда.
— Пиздец какой… — произнёс Толян. — А если уехать?
— Куда? У Николая связи и в криминале, и по другую сторону, в ментуре, где угодно… Бомжевать, что ли? Илюхе в школу надо ходить. Не в лесу же нам жить, как Ирке!
— За границу? — предположил Толян.
— Хорошо бы. Продать всё и свалить… Только Илью не выпустят из-за этой дуры! — Лазарев громыхнул бутылкой по столу. — Она же заявление написала, что возражает против выезда. Психанула, что я его в Турцию свозил без её ведома. Зараза! Давно надо было в суд подавать, но неохота было лезть в это всё... А теперь опять найти её не могу.
Ему опять казалось, что он задыхается в жаркой, пропитанной пивными испарениями и страхом двух потных тел комнате. Он словно двигался вперёд по узкому, такому, что не развести рук, душному коридору. Что-то плотное, густое и злое подталкивало сзади, заставляя протискиваться, ввинчиваться во всё сужающуюся щель.
Лазарев потряс головой. Последняя бутылка была лишней.
Он вдруг вспомнил про Кирилла. Знал бы Толян, с кем он познакомился, с кем встречался буквально вчера и с кем встретится завтра… Толян ведь в очередь стоял, чтобы ему засадить. Лазарев понял, что то лёгкое давление в низу живота и в паху, которое он сначала принял за обычный после пива позыв, было слабой, раздражающей и щекочущей эрекцией. Он вспомнил, как двигалось и выгибалось от ударов члена худое и гибкое, словно бескостное, тело. Представил, как оно будет выгибаться под ним.
Лазарев подумал о том, что за все эти дни они с Кириллом друг друга ни разу не коснулись.
***
Когда они поднимались в лифте, Кирилл встал почти вплотную к нему, хотя кабина позволяла отойти на несколько шагов. Чувство неловкости заставило Лазарева моргнуть и опустить глаза.
Кирилл всё заметил, и это, кажется, ему нравилось. Он сложил свои яркие, тёмные губы в насмешливую полуулыбку:
— А ты нечасто так делаешь, да?
— Как?
— Приводишь к себе.
— Нечасто, — согласился Лазарев и крутанул в руке ключи.
Тяжёлое звяканье оборвало начавшую протягиваться между ними нить. Кирилл отступил на шаг назад, улыбка сползла с губ, но — её эхо, продолжение, послевкусие — в глазах кололось понимание, намёк на знание какой-то тайны. Лазарев на мгновение подумал, что Кирилл знает. Всё знает и ждёт, на каком же моменте он сломается.
В прихожей Кирилл сразу кинул рюкзак на полку для обуви, сделав это почти не глядя, уверенным и машинальным жестом, словно он, а не Лазарев жил в этой квартире. Лазарев, и правда, её не узнавал. Вчера вечером после ухода Толяна, дождавшись, когда ленивое пивное опьянение пройдёт, он передвинул шкаф в прихожей. Времени было половина двенадцатого, и на Лазарева нашёл нервный, парализующий смех. Он часто слышал, как жалуются, что уроды-соседи двигают мебель по ночам. Он не мог понять, кому и зачем могло понадобиться двигать мебель ночью, и вот теперь он сам этим занимался. Может быть, другие тоже что-то прятали — улики, намёки, очевидные свидетельства?
Лазарев загнал шкаф в дальний конец коридора, закрыв им дверь в комнату Ильи. Шкаф смотрелся в торце прохода очень уместно — как будто там всегда и стоял, а в прихожей стало просторнее.
Кирилл уже снимал кроссовки. Он не развязывал шнурки — придавливал пятку и дёргал ногой – и тоже делал это машинально, а сам тем временем рассматривал прихожую и видневшуюся через открытые двери гостиную. Он вошёл туда, огляделся и спросил:
— А жена не нагрянет?
— Я один живу.
