– Что является основным стремлением жизни? – говорил он. – Воля к власти. Сильная или слабая воля – это качество прежде всего характеризует человека. Вся история человечества представляет собой отношение сильных к слабым и наоборот. И именно поэтому мы, представители арийской расы, люди сильные и властные, способны руководить другими. Только в нас воплощаются разум и искусство господствующих рас. Помните у Ницше: «орда белокурых, хищных животных, раса завоевателей и господ…» Или: «цель истории – в существовании избранных», «рабство составляет одно из существенно необходимых условий культуры, и эта истина, конечно, не оставляет места для каких-нибудь сомнений».
– Недурно для недоучившегося философа, – иронически заметил обер-лейтенант фон Герлах.
– Наш фюрер и есть тот сверхчеловек, о котором всегда тоскует человечество, – не обратив внимания на замечание Фридриха, продолжал майор-ницшеанец. – Наша нация велика уже потому, что она дала миру этого человека. Необыкновенного человека, подлинно народного вождя. Фюрер оставляет след от своей руки на тысячелетиях, как на мягком воске, повелитель и властелин мира из плеяды тех немногих, «при виде которых побледнеют и сократятся все бывшие на земле страшные и добрые духи».
– Вот тут ты, безусловно, прав, Генрих, – сказал обер-лейтенант, – духи давно уже побледнели…
«Очень мне нужны разговоры на скользкие темы», – подумал гауптман.
В последнее время Вернер фон Шлиден уставал от общества этих людей. Он прекрасно играл свою роль, даже не играл, он научился думать так, как должен был думать Вернер фон Шлиден, сын германского дворянина и дипломата, верный слуга фюрера и «Дас Дритте Райх» – Третьего рейха. Янус ни на йоту не отступал никогда от созданного им когда-то образа.
Но теперь Вернера охватывало временами чувство тяжести, будто нес он большую и неловко уложенную на спине ношу. Свое, настоящее, настойчиво рвалось наружу, с этим было все труднее справляться. Конечно, он был далек от того, чтобы сорваться, выдать себя. Но первые сигналы усталости насторожили Вернера, заставили его вызвать к действию новые запасы душевной энергии.
И еще он устал от одиночества… Это тяжелое бремя. Одинок ли разведчик, находящийся во вражеском стане при исполнении служебных обязанностей? И да, и нет. В силу особенности профессии разведчик не имеет права на откровенность с кем бы то ни было, не имеет права на искренность, а следовательно, у него нет настоящего друга, который был бы посвящен во все замыслы, во внутреннюю жизнь разведчика. Иными словами, перефразируя древнегреческого философа, мы можем сказать о разведчике: «Все свое он носит в себе». Постоянное перенапряжение может вызвать опасность психологического срыва.
В таких случаях разведчику необходима разрядка, отдых, смена обстановки. И зная об этом, руководство разведки время от времени устраивает своему работнику вызов в Центр, переброску в другую страну. Но шла война, она близилась к концу, и у Ахмедова-Вилкса не было права на отдых…
Вот и сейчас после реплики Герлаха Вернер понял, что он должен немедленно вмешаться, иначе… И гауптман предложил офицерам выпить.
– За здоровье фюрера! – сказал он.
Но тему разговора сменить ему не удалось. Теперь начал Фридрих фон Герлах.
– Ты, Генрих, большой знаток философии Ницше, – сказал он. – Я не учился на философском факультете, но кое-что читал тоже. Вот объясни мне, как понимать неоднократные высказывания Ницше против антисемитизма? Ведь он всегда защищал евреев и даже предлагал включить их в новую и сильную смешанную расу европейцев. Что ты скажешь на это?
«Удар ниже пояса, – подумал Вернер. – И довольно смелый… Молодец, обер-лейтенант! Как теперь выкрутится этот «философ»?
Махт едва не подавился куском шницеля, он стал жевать его, когда заговорил Фридрих.
– Действительно, ты читал Ницше, – зло проговорил он, глотнув вина из бокала. – Это попросту одна из его ошибок, которые вполне возможны и у великих людей. И вообще…
Майор Баденхуб хрюкнул. Все посмотрели на него и поняли, что это означало смех.
– Этот ваш Ницше сам был евреем, – сказал он, похрюкивая. – Мне как-то говорили об этом… Самый обыкновенный чокнутый еврейчик из Саксонии.
– Но, кажется, отец его был пастором, – осторожно возразил Вернер.
– Ну и что? – упрямо пробасил майор-танкист. – Евреи бывают и премьер-министрами. Один Дизраэли чего стоит… Я уже не говорю о банкирах, профессорах, писателях и всех прочих. Нет, друзья мои, ваш Ницше, как и Отто Вейнингер с его забавной книгой про пол и характер, самые настоящие евреи, а их идеи о сверхчеловеке от импотенции. Давайте выпьем за то, чтоб русские убили нас прежде, чем мы эту импотенцию приобретем. Прозит!
В это время в большом зале хлопнул выстрел. Все вскочили из-за стола. Раздались женский визг и возбужденные голоса мужчин. Эсэсовцы, сидевшие за столом с Вильгельмом Хорстом, быстрее других покинули стол и побежали в большой зал. Вернер направился за ними, но у дверей его остановил голубоглазый, с перевязанной рукой оберштурмфюрер и попросил вернуться на место.
