К столу возвращался Вильгельм Хорст.
– Любопытствуете, гауптман? – сказал он Вернеру. – Ничего особенного. Один молокосос-летчик пустил себе пулю в лоб. Алкоголь и нервы… Химмельхерготт! Дерьмо, а не офицер. Надеюсь, с вами этого не случится, гауптман…
За столом Генрих Махт развивал тем временем идею всеобщей агрессивности, которая якобы заложена в человечестве и определяет всю историю цивилизованного мира.
Вернер фон Шлиден внимательно слушал, изредка поддакивал, а более активно вмешивался, когда Фридрих слишком опасно вклинивался в бредни Генриха Махта со своими крайними суждениями.
– Все истоки агрессивности в самой природе человека, сказал комендант форта. – Общество время от времени дает своим членам разрешение на физическое уничтожение представителей человеческого рода, которые объявляются заклятыми врагами цивилизации. И это справедливо!
Теперь гауптман словно отключился от того, что происходило за столом. Он дал возможность своей психике отдохнуть от напряжения, в котором она пребывала весь вечер, и механически поднимал рюмку, закусывал, что-то говорил в лад общему разговору и находился как бы вне офицерской компании. До его сознания доходили слова «стремление человека к обладанию», «национальный инстинкт», «первый человек был вооруженным убийцей», «примат силы», слова Гоббса, приведенные Махтом по-латыни: «Bellum omnium contra omnes. – Война всех против всех», территориальный императив, «человек человеку волк»… Потом всплыл ответ Зигмунда Фрейда на вопрос о том, удастся ли в ходе культурного развития справиться с помехами на пути совместного бытия, вызванными влечением человека к агрессии и самоуничтожению: «Люди в овладении силами природы зашли теперь так далеко, что с их помощью им теперь легко истребить друг друга вплоть до последнего человека. Они это знают, отсюда в значительной степени их теперешнее беспокойство, их несчастья, их страх».
– За здоровье непобедимого германского народа! – крикнул Генрих Махт.
«Ты плохо знал людей, потому и не верил в их нравственную стойкость, старый венский профессор», – подумал о Фрейде Вернер фон Шлиден и с готовностью поднял свою рюмку.
Ночью советская авиация бомбила Кёнигсберг. Когда первые звенья тяжелых машин появились над городом, четверка немецких офицеров давно уже покинула «Блютгерихт» и весело опорожняла бутылки, захваченные предусмотрительным Вернером из ресторана. Им с успехом, свидетельствующим о немалом опыте, помогали в этом занятии три девицы из варьете, которых удалось подхватить офицерам в конце вечера.
Расположилась компания в просторном двухэтажном особняке, принадлежавшем отцу фон Герлаха. Родители Фридриха уехали в поместье, подальше от бомбежек, и дом в Амалиенау служил отличным и удобным местом для кутежей приятелей обер-лейтенанта.
Когда послышался гул моторов, девицы подняли было панику и пытались бежать в убежище, но добрый глоток коньяку для каждой из них успокоил девиц, а хозяин дома сказал: «Русские не бросают здесь бомбы, они щадят мирное население».
Горькая усмешка тронула губы обер-лейтенанта.
Вскоре майор Баденхуб храпел на диване в гостиной – это было кстати, так как девиц на всех офицеров не хватало. Мужчины вышли в соседнюю комнату и разыграли женщин между собой. Вернеру фон Шлидену досталась миловидная шатенка с длинными ресницами, грустными глазами и стройной фигурой. Это была второстепенная актриса из театра в Тильзите, перебравшегося недавно в Кёнигсберг. Звали ее Ирмой.
Генрих Махт вскоре совсем захмелел и лез целоваться к фон Шлидену, повторяя, что Вернер замечательный и великолепный парень. Обер-лейтенант Фридрих фон Герлах исчез со своей подругой, а белокурая толстушка, доставшаяся Генриху Махту, дергала его за рукав и тянула к лестнице, ведущей в верхние комнаты.
Наконец Вернер остался один с Ирмой. Они прошли небольшой коридор и очутились в комнате с широкой кроватью. Гауптман снял мундир, повесил его на спинку стула и сел спиной к Ирме, молча стоявшей у постели.
В доме затихло. Вернер достал из кармана сигареты и сидел не поворачиваясь.
Докурив сигарету, он смял ее, поднялся потягиваясь.
Ирма, одетая, сидела на краешке кровати и в упор смотрела на гауптмана.
– Я думал, ты уже спишь, – сказал Вернер.
Ирма промолчала.
– Будешь дежурить всю ночь, да? – спросил гауптман.
Она сощурилась:
– Купил за бутылку и сразу в постель? Манера белокурой бестии… Но ты ведь брюнет, мой дорогой!
– Ну зачем ты так? – сказал Вернер и шагнул к женщине.
– Не подходи! – зло выкрикнула Ирма.
– Глупая, – сказал Вернер фон Шлиден. – Плохо знаешь людей, дорогая фройляйн. Я из тех, что могут быть с женщиной, если она сама хочет этого тоже.
Вернер фон Шлиден отвернулся и снял со спинки стула мундир.
– Спи, маленькая, спи спокойно. Пойду поищу другое пристанище для себя.
Гауптман открыл дверь и шагнул в коридор.
Подожди, – громким шепотом остановила его Ирма. Вернер вернулся, прикрыв дверь, и остановился перед Ирмой, продолжавшей сидеть на кровати.
– Оставь мне сигареты, – сказала она.
Гауптман протянул ей пачку, потом нашарил в кармане зажигалку и отдал ее тоже.
