Снег был глубоким, и Кранц с запоздалым сожалением подумал, что напрасно не взял он лыжи. Держа ружье под мышкой, старик тяжело ступал по глубокому снегу. Вскоре, облепленный снегом с ног до головы, он стал похож на Деда Мороза.
В лесу идти было легче, и Кранц зашагал быстрее.
Километра через полтора старик свернул направо и стал спускаться в глубокий, заросший кустарником овраг. На самом дне его под корнями двухсотлетней липы, окруженной густым молодняком, находился тайник с продуктами. Осторожно раздвигая ветки, Кранц почти ползком добрался до тайника и сразу увидел, что опоздал. Неизвестный уже побывал здесь.
Старик крепко выругался и вдруг заметил след, наполовину заметенный снегом.
– Теперь ты не уйдешь, молодчик, – вслух сказал Кранц.
Он вновь замаскировал вход в тайник, потрогал курки старенького ружья, выпрямившись, посмотрел кругом, потом склонился, внимательно оглядывая след. Но разобрать что-то определенное было трудно, след значительно исказился.
Кранц покачал головой, потом решительно встал и двинулся по следу.
Сначала он шел по дну оврага, потом следы повернули влево. Они вывели старика в густой ельник, где Кранц потерял было направление и только каким-то особым чутьем обнаружил следы метров через двести от того места, где они пропали.
В глубине ельника находилась большая поляна, на краю ее стоял полусарай-полусторожка, сейчас используемая под хранилище старого сена.
Старик увидел цепочку полузанесенных ямок в снегу. Она тянулась вдоль кромки леса, а потом резко сворачивала к потемневшему от времени деревянному строению.
Старик осторожно подобрался к сараю, лучом электрического фонаря нашарил щеколду, взвел курки и потянул на себя дверь. Скрипнув, она отворилась. В свете фонаря Кранц увидел сено, и только сено. Он постоял в нерешительности, водя фонарем по сторонам. Потом стволом ружья раздвинул сено и отступил назад.
Защищая рукой глаза от электрического света, перед ним лежал человек без шапки, в рваной шинели и огромных башмаках на деревянной подошве.
Человек приподнялся на локте и тяжелым взглядом в упор смотрел на старого Кранца. Рядом лежали кусок ветчины и два сухаря из тайника.
Они молча смотрели друг на друга.
Пауза явно затягивалась, и Кранц наконец сказал:
– Кушай, кушай, пожалуйста.
Потом прислонил ружье к косяку двери и присел на корточки рядом с человеком.
– Не бойся, я не есть наци, – сказал Кранц, и старику вдруг показалось, что перед ним лежит его старший сын, пропавший под Сталинградом.
Кранц встряхнул головой.
– Русский? – спросил он.
Человек кивнул.
– Давно здесь лежать?
Кранц говорил на ломаном немецком языке, убежденный, что так его лучше поймут.
– Три недели, – сказал человек по-немецки.
– Рука?
Кранц осторожно дотронулся до левой, безжизненно повисшей руки человека.
– Уже стало полегче. Донесешь на меня?
– Найн, – покачал головой Кранц.
Кранцу трудно было бы объяснить, почему он так поступит. Все-таки лежащий перед ним человек считался его врагом, может быть, именно он убил его сына на далекой Волге, но, может быть, сын Кранца в плену и жует сейчас кусок хлеба, поданный ему русским крестьянином. И все-таки это очень опасно: скрывать русского военнопленного. Но его ведь, этого парня, обязательно расстреляют, если Кранц сообщит о нем наглецу целенляйтеру. Старик до сих пор помнит выстрелы в баронском лесу. А что если он из тех самых… Русские стоят сейчас у ворот Пруссии. И, наверно, правильно сделает Кранц, выручив их соотечественника и передав его им целым и невредимым… А если его самого односельчане выдадут гестапо…
Пододвинув сухарь с ветчиной к руке раненого, Кранц спросил?
– Как твое имя?
– Август, – ответил русский. – Август…
Когда раздались первые выстрелы, Август Гайлитис, стоявший во втором ряду военнопленных, почувствовал тупой удар в голову. Он взмахнул руками и рухнул в яму, вырытую только что собственными руками.
В этот момент вторая пуля эсэсовского автомата пронизала руку, но оглушенный капитан боли уже не чувствовал.
Еще после первых бункеров, устроенных в самых укромных уголках Восточной Пруссии командой из русских военнопленных, Август Гайлитис предвидел подобный исход секретной операции: гитлеровцы не любят оставлять свидетелей.
Двойственность положения мучила капитана. В команду, отобранную в концлагерях Кёнигсберга, он попал совершенно случайно: налетел на прибывшего за людьми унтерштурмфюрера и чем-то привлек его внимание.
Август Гайлитис находился в лагере со специальным заданием организовать подполье, направлять соответственно его работу, обеспечивать связь с советскими разведчиками, действующими на территории Восточной Пруссии и прилегающих районов Латвии, Белоруссии и Польши. Ведь положение всех армейских разведгрупп, забрасываемых на земли Восточной Пруссии, было крайне сложным – ни о какой поддержке их на месте не могло быть и речи. Местные крестьяне-бауэры за великую честь считали участвовать в облавах на русских парашютистов.
