На следующий день Люси проснулась позже обычного. И снова она спала плохо – сквозь прерывистый сон беспокойной вереницей, медленно, подобно туману, обволакивающему безучастные деревья за окном, тянулись искаженные призраки несчастья. Потом, ближе к утру, словно под тяжестью невидимой руки, она снова провалилась в оцепенелую дремоту, очнувшись от которой со звоном в ушах мучительно припомнила обстоятельства возвращения Фрэнка прошлой ночью. Не сказав ни слова и не взглянув на жену, он угрюмо метнулся в свободную комнату, потом она услышала, как в замке с приглушенным щелчком поворачивается ключ. Вспомнив это, Люси поморщилась. Ведь она так ждала Фрэнка; всем сердцем, всей душой хотела принять его! Какой жестокий удар для нее!
Но ее намерения были ясны. Она любит его – только она понимает всю силу этой любви – и теперь, как всегда, защитит его, защитит от него самого. Как часто она сталкивалась с этой капризной переменчивостью его натуры, этим упрямством и слабоволием, которые могла побороть только она. «Бедный Фрэнк… – привычно думала Люси, и слезы застилали ее взор. – Он злейший враг самому себе». Да, сотни раз в прошлом Люси призывала свою любовь, свою решимость, свою стойкость, чтобы спасти его от своенравной беззаботности – проклятия и одновременно очарования его характера. И никогда не делала этого с большей целеустремленностью, чем в последние две недели. Даже затянувшиеся неурядицы этих дней не поколебали ее волю.
В самом деле, какие бедствия могли бы случиться, не поступи она столь решительно? Не важно, что поначалу ее подозрения были смутными и неопределенными – разве у нее нет интуиции, преданности, прирожденного благоразумия, которые направляют ее? Но главное, любовь – именно любовь к мужу была пробным камнем для Люси, давала силу, согревала, открывала ей глаза на самую суть затруднительной ситуации. И превыше всего разве не желала Люси его блага, их общего блага, совместного счастья у домашнего очага? У нее не было желания доминировать, и она не допустила бы, чтобы ее идеализм навредил их отношениям. И все же она должна руководить Фрэнком. Любя его со всеми недостатками, видя в его натуре дополнение к своим качествам, она не могла позволить их счастью улетучиться. Было бы безумием стоять в стороне и спокойно наблюдать, как рушится их благополучие.
Люси с невольным вздохом мысленно одобрила мудрость своего недавнего решения. Она раз и навсегда уладила это дело. Фрэнк был огорчен – как хорошо она знала эти обиженно надутые губы, этот быстрый переход к негодованию, которое могло с одинаковой легкостью превратиться в волнение, доверчивость, скептицизм или восторг. Но Фрэнк недолго будет сердиться, и Люси была готова ждать, когда будет готов он. Рано или поздно муж повернется к ней. Даже сейчас она представляла себе их воссоединение – это будет не первый случай, оправдывающий ее старания, – Фрэнк «помирится» с ней, признает мудрость ее поведения самим своим раскаянием. Этой приятной минуты Люси желала всей душой.
Бросив взгляд на каминные часы, она снова вздохнула, отбросила стеганое покрывало и встала. Оделась с задумчивой медлительностью, потом вышла из спальни и, поколебавшись, легонько постучала к нему в дверь.
– Фрэнк! – ласково окликнула она. – Пойдешь со мной на мессу к десяти?
Ответа не последовало.
Люси подождала еще целую минуту, тревожно прислушиваясь и чувствуя его присутствие за дверью, но не стала повторять вопроса. Меньше всего она хотела продолжения ссоры, она была готова к тому, что он будет еще долго дуться. Пусть обижается сколько угодно. Достаточно того, что она успеет поймать маятник на обратном ходу. Потом – а-а, потом она получит свою награду.
Итак, высоко подняв голову, Люси спустилась и позавтракала в непривычном одиночестве. Очевидно было, что этим утром муж не составит ей компанию. Распорядившись, чтобы Нетта собрала поднос, Люси сама поднялась с ним к спальне мужа и поставила у двери. Потом вышла из дома одна.
День был пасмурным, с деревьев капало. Туман так и не развеялся, и противоположный берег вырисовывался вдали неясным пятном. Листья под ногами больше не шуршали, они имели безжизненный вид – намокшие и втоптанные в землю; все, что когда-то выросло из нее, она принимала снова. От укрытого пеленой пространства веяло сыростью и унынием, распадом, ощущением конца. По временам из тумана пробивалось солнце, и бледный свет растекался по стеклянной воде лимана. Оттуда сквозь солоноватую висящую дымку доносилась неторопливая перекличка невидимых судов, проходящих мимо или идущих к берегу на монотонный и скорбный зов колокола на маяке мыса Ардмор.
