— О-гром-ная! У вас социализм, колхозный строй, справедливые и гуманные законы. А у нас здесь капитализм с его безжалостной и дикой конкуренцией. Транснациональные компании миллионами сгоняют крестьян с земли. В наших краях мелкие хозяйства только благодаря кооперативам и держатся. Хотя им очень нелегко… Ведь это вы и увидели на хуторе Эспаррон?
…И вот, в тот самый момент, когда дома на взгорках, белевшие среди зеленого моря, вместились в кадр, — щелкни, и так и замрет навек, — вдруг порывом ветра разбудило молодые хлеба, а следом тотчас долетел тягучий медный гул.
Может, то галльский петух звонил над холмами, сзывая на вечернюю мессу своих прихожан?
Через несколько дней, уже вернувшись в Париж, в статье специального корреспондента «Фигаро» из США я прочел:
«В минувшее воскресенье архиепископ штата Айова Морис Дингмэн отслужил под открытым небом молебен, заказанный местными фермерами. „Эта месса — упокой по американской мечте“, — сказал он».
Так вот что мы услышали, подъезжая к затерянному среди Гаскони хутору Эспаррон: то с другого полушария Земли долетел колокольный стон!
— Представьте, — сказал агроном Эмиль Руш по дороге на хутор, — что вы сейчас увидите Думенка молодым. Ну как бы пятьдесят лет назад, до войны.
Я попробовал — увы! «Не представляется». Бизнесмен с сигарой — как вообразить его на скотном дворе, с вилами в руках? Не человек — скала, такого поди-ка подвинь в прошлое! «Сельскохозяйственный диктатор», «наш национальный Иоанн Креститель», ибо именно такое значение и сокрыто в имени Жан-Батист, ну, а газета «Фигаро» однажды ядовито прыснула: мол, того и гляди, в один прекрасный день «объявит он себя императором какой-нибудь африканской державы или генерал-революционером в Латинской Америке». Раздражение, восхищение, ярость… чего только нет в этих ярлыках! Уж я не говорю о «марксисте с миллионами», о «красном миллиардере» и, наконец, о таком никогда и нигде не слыханном звании, которое отмочила лондонская «Таймс»: «Думенк — красный биллионер!»
Это сколько же нулей, биллион, — двенадцать? Гм… И как нам за такой витой цепью нулей разглядеть крестьянскую «единичку» Думенка?
Пятьдесят лет назад? Припомнив совет агронома, я потом зорче вгляделся в кадр, который запечатлел и вечность, и миг. Вечностью были хлеба, мигом был ветер. Невидимо для зрения, неслышно для слуха связал их колокольный перезвон. Но разве полвека назад звучал он не с той же надеждой и не с той же тревогой, что теперь, на склоне столетия? И разве не так же белели на взгорках дома, и разве не те же в них люди жили, с той только разницей, что тогда нынешние землепашцы бегали в них детьми, а теперь тогдашние землепашцы сидят в них иждивенцами, няньками, дедами? Люди как растения: осенью выколосившись, по весне опять дают жизнь.
Шестнадцати лет крестьянский сын Жан-Батист Думенк вступил во Французскую компартию, с которой остался навсегда. Было это в 1935 году. Много позже сосчитают, что из каждой сотни его одногодков — имелись в виду только дети селян — отцовское дело наследовали 37. Крестьянской оставалась держава: из каждых ста французов 40 работали тогда на земле; теперь — только семь.
— Что вам досталось от отца? — спросил я.
— Вот это, — сказал Думенк и с изяществом медведя выложил руки на стол. Бизнесмен исчез; передо мной вновь сидел крестьянский сын.
— И все?
— Еще фермочка, десять га. Даже две, потому что вторая такая же досталась Дениз, жене. Подобную мелкоту крестьянскую уже и тогда побивало, как градом. Вот почему я задумал создать в Ноэ кооператив: чтобы всем миром стоять.
— Устояли?