Проходили дни и долгие часы по длинным дорогам. Груз мыслей рос. Иногда казалось: нет уже сил нести, сердце надорвется. Но надо было. Надо было все впитать и все вложить в будущую картину. Картина не приходила. А дома уже натянут холст. Белый, пугающий своей чистотой холст, как пустующее поле битвы, ждал его!
Художник думал о тех, кто сдвинул страну, повел ее в неизведанное, страстно желаемое новое время, о рождении новых, загадочных людей, о переменах и постоянстве. По натуре своей, по взглядам на искусство Петров-Водкин сам был революционер. «О чем бы он ни заговорил — о социальных ли отношениях, о физических или математических законах, об астрономии или физиологии, — обо всем думал самостоятельно, подходил с какой-то совершенно неожиданной стороны». Увлекался импрессионистами, кубистами, немецким символизмом. Когда-то его новации вызвали брань Репина. Серов терпимее отнесся, впрочем, он и сам отдал, так сказать, дань иному видению мира.
Однако, чем бы ни увлекался Петров-Водкин, связи он с родной почвой не терял. Русская икона — в крови. Филипп Парфенович, учитель его в родном Хвалынске, объяснял, что всякий цвет требует «сдержанности, улаженности между тонами». Кузьма Петров уже тогда рвался к открытому цвету, к повышенному звучанию, но Парфеныч приглушал, сдерживал любимого ученика. Однако как вышел на простор художник, так и ударил на всю Европу своим «Купанием красного коня». 1912 год! Для Петрова-Водкина тогда началась революция. Он был готов к ней. И радовался. А теперь, когда Юденич рядом… Родина страдает, он сам страдает с ней… И ходил по опустевшим улицам неузнаваемого города. И искал, как соединить время с пространством…
Он думал и о женщине, о существе, которое острее всех принимает «сварливую» жизнь. Дома его ждет жена — добрейшее и вернейшее существо, — которая «тигрицей готова встать на его защиту». Он написал ее еще невестой — там она не похожа на тигрицу: с легкой улыбкой, отрешенная от мира, погруженная в себя, в свою любовь, — писал он ее в светлых, гобеленовых тонах, очарованной какой-то тайной. По существу это символ вечной женственности, но сейчас… Как тяжело приходится женщине сейчас, да и его Марии тоже.
Он шел и думал о картине — и вдруг в один момент понял, какой она должна быть. Не профессор, не старичок, не женщина с классическим лицом, не грузчики будут на его картине, а женщина с ребенком у груди.
Юная мать прижмет к себе ручонку своего младенца, и в этом жесте будут боль, и страх, и уверенность, и простота. Вопрос и ответ. Великая Надежда и Любовь — спасение во все века. Эту женщину поставит он над городом, над толпой, над суетой торговцев и деляг.
Лицо ее не похоже ни на одну из виденных, но это будет истинно русское лицо. Такие лица на иконах и у крестьянок Венецианова, такую женщину можно встретить на российских долгих дорогах. Не будет пышных вьющихся волос, не будет в цветочках или горошинах тканей. Картина должна звучать символически, величественно, без мелочей, пятнышек и деталек. Только три основных цвета: белый, голубой и охра. Белый платок покроет голову матери. Складки ее голубой одежды должны лежать скульптурно. А лицо цвета самого вечного металла — золота.
В ту минуту, когда художник увидел свою будущую картину, в ту минуту, когда он увидел ее закрытыми глазами, почувствовав вдруг сразу всю, сердце на миг остановилось. А потом сразу стало легко и свободно дышать. Он знал теперь: груз, который он так долго нес в себе, обретет образ. И хотя картина еще много раз менялась в своих деталях и звучании отдельных мест, в главном она осталась именно той, которую он увидел тогда, сквозь голодные глаза города.
Создание картины «Петроград, 1918» (или «Петроградская мадонна») можно было назвать победой. Однако этой победой не кончился бой. Петров-Водкин продолжал мучительно думать, как понять и запечатлеть человека, живущего рядом в этом фантастическом городе.
Много связано у него с этим городом. «Бывает так: прыгнешь через овраг, не рассчитавши разбега, и зацепишься только носками ног за противоположный край, а тело еще сзади, — таков приблизительно был мой перескок с Волги на берега Невы», — писал Петров-Водкин.
Могло бы случиться, как это случилось со многими его друзьями из «Мира искусства», что, на всю жизнь оставшись под чарами города, писал бы каналы, Ростральные колонны и памятники Петербурга. «Юношеское впечатление дикаря» было поражено и запугано греко-римским величием города. Спас его от этой участи «Медный всадник» Пушкина. Петр сдвинул тогда Россию с мертвой точки, «поднял на дабы».
«Кто же тот, который сдвинул страну теперь, и как „ухватить“ это на полотне?» — думал Кузьма Сергеевич, видя уходившие на Юденича войска, беседуя в поезде с красноармейцами…
