Помните, как в гениальном рассказе Чехова героиня Лидия возмущается художниками-пейзажистами? Она принимает больных, раздает книжки и терпеть не может художников, которые не думают о пользе народа и рисуют пейзажи. Художник же (прототип его — ученик Поленова Левитан) пытается убедить Лиду, что не следует искать чудес только около больных и старух: «Разве здоровье не чудо? А сама жизнь? Что непонятно, то и есть чудо!»
Ученица Поленова, его сестра (а еще душа сплотившихся вокруг них художников) Елена Васильевна, мучаясь поисками новых путей в искусстве, писала: «Сбились мы с проторенной дороги, притворяться, что мы верим в тот путь, на который указали наши предшественники, совесть не позволяет, а новый не найден, и на искание его требуется много сил». Молодые художники поняли, что на их плечи легла особенная задача: дать почувствовать чудо жизни, при этом никого не уча.
Естественно, старые передвижники не признавали новшеств молодых, не хотели пускать их работы на свои выставки, и тут сказал свое слово Поленов. Ведь ученики-то у него были какие! Веселый, открытый Костя Коровин, вечно печальный Левитан, Головин с тонким письмом. Разнообразнейшие дарования, и как же не хлопотать о том, чтобы они «выставлялись»?
Начав писать декорации для театра Мамонтова, Поленов стал привлекать и учеников. Художник Киселев вспоминает, как за пустяшную помощь учителю он получил половину гонорара: «Я отказался, говоря, что я не помогал, а больше портил, но он улыбнулся и сказал: „Иногда и за порчу деньги платят“». В другой раз Коровин помогал Поленову доделывать «Принцессу Грезу» Врубеля, и тот все деньги, выплаченные Мамонтовым, отдал Косте.
Человек мягкий, деликатный, Поленов был тверд, когда речь шла об искусстве. Критику Стасову, с которым во многом не соглашался, выплескивал все в лицо. Писал о нем сестре: «Что за взбалмошная личность, что за ералаш в голове… все основано только на том, что, мол, мне ни капельки не нравится, что и Рафаэль — дрянь, а „Фауст“ Гуно — мерзятина. Разумеется, я не молчу, я грызусь с ним чуть не насмерть».
Дальние путешествия стали для Поленова откровением. Киев с его Софией, Болгария с византийскими соборами, Константинополь, Босфор, древние пути и — наконец — Греция… «Мы — в классических водах, вышли из пролива. Облака тают, солнышко греет… Место древней Трои, большие курганы, по преданию, могилы героев Илиады… Пароход весело несется по волнам… Я в Египте! В стране, в которой, говорят, не темнеют неба своды, не проходит тишина», — пишет он.
В дороге главное успеть запечатлеть все в памяти и в то же время, не очень полагаясь на память, уследить за переходами освещения, игрой красок, характерных лишь для этих мест. Поленов не выпускает из рук палитры — фиксирует свет, зной, южные тени, жемчужно-серый воздух, тающие в мареве морские дали…
На выставке, посвященной 150-летию художника, в 1994 году впервые была выставлена его картина «Призраки Эллады», которая не воспроизводилась ни в одном альбоме. Знойная синева, полоска моря, тающий небосвод и на первом плане — своевольно собранные художником греческие символы: статуя Афродиты, часть храма, колонны.
В России «греческая тема» имела несколько неожиданное продолжение. Поленов был знаком и дружен с Саввой Мамонтовым, входил в его кружок. Писатели, артисты, художники собирались у Мамонтова и ставили пьесы, музыкальные спектакли. Всех покорили декорации, которые писал Поленов, — в них он внес ту самую лучезарность, что открылась ему в путешествии. Более того, в пьесе «Атриум» он играл главную роль, сочинял музыку и писал декорации. А для живой картины «Афродита», видимо, использовал «Призраки Эллады». К сожалению, после спектакля декорации исчезли, и Мамонтов сообщил другу: «А ведь ты знаешь, что „Афродита“ твоя — тю-тю…»
Есть красота идеальная, классическая, вечная, но есть и непонятная, загадочная и даже грешная. Знаменитые слова Достоевского о том, что красота спасет мир, дошли до нас в пересказе В. Соловьева. Сам же великий писатель-психолог писал: «Красоту трудно судить… Красота — загадка».
Что делать с грешной красотой? У Достоевского это Грушенька, Настасья Филипповна, у Поленова — Магдалина в картине «Христос и грешница», которую он писал чуть не двадцать лет.
