Упоение природой, поездками, лицезрением всего великолепия мира и — как продолжение этого упоения цветом — цикл «Букеты». Множество цветов собирал он, составлял букеты, а дома рассыпал, перебирая сочетания цветов, и писал, писал… Так же и с «Фруктами».
Путь к цвету указали французы, Матисс в собрании Щукина. Критики быстро скрестили его с Матиссом, Сезанном, назвав «синим фовистом». Что привлекло его в Матиссе? Поиск простых форм, особого, нелитературного языка, особой выразительности, некоторая плоскостность и лаконизм. Их сближала любовь к контрастам. Сарьян упорно добивался того, чтобы было меньше деталей, — ничего лишнего!
Помнится, в тот год опубликована была на русском языке статья Матисса об искусстве. Матисс отвергал импрессионистов, которые писали по первому, мгновенному впечатлению, — его более привлекали предметы, пейзажи, подчеркивающие постоянство, характерность. О Египте Матисс писал почти то же, что думал молодой Сарьян: «Египетская статуя кажется застылой, однако в ней чувствуется тепло, способность к движению».
Матисс ярок, контрастен, но он и осторожен: знает, что всякий насыщенный цвет снижает силу соседнего цвета. Сарьян стал смелым, порой даже эксцентричным в рисунке, цвете, ему тоже неинтересно было копировать предмет. Зачем писать «один к одному» яблоко? Множество копий создает сама природа, и важно показать особенное видение этого предмета самим художником, показать так, чтобы каждый мазок, каждая «нота» была в согласии, в соотношении управляемых ритмов. Долой темные, затемняющие тона и полутона, да здравствуют чистые, яркие краски!
Свет — и тень, добро — и зло, вот единственное, что должен постигнуть человек, и ему следует помогать в этом. К тому же на родине Сарьяна, в Армении, стране яркого солнца, нет полутонов, лишь светоносные дни и черные, как внутри пирамид, ночи, вечера…
Мастер всю жизнь писал портреты, однако более всего, по-видимому, их сделано в 30-е, предвоенные годы. Там вся армянская элита, артисты, ученые, поэты.
Особенно прекрасен портрет жены. В одной композиции три изображения: Лусик анфас, в профиль, с разными поворотами…
Лусик, его любимая Лусик… Сарьян задумался. Кто знает, быть может, он вспомнил путь, который прошли они с женой, двух сыновей, подаренных ею, дочь Катю. Каким покоем и верой веяло всегда от его Лусик… Он поместил их всех на картине «Моя семья»: мать с двумя сыновьями, на стене портрет Мартироса — и маска, женская маска. Это Катя. То было счастливое время. Потом не стало старшего сына. После гибели его на лице Лусик навсегда пролегли морщины.
К портретам он подбирался медленно, долго. В училище изучал анатомию, наблюдал, как «вырастает» нос, как «привинчены» уши, рисовал все отдельно и вместе, добивался анатомической точности, которая, впрочем, его не устраивала: она мешала передать настроение, — точность не есть истина. Лишь позднее, уже в 20-е годы, найдя роль маски, вплотную приблизился к портрету. Одним из лучших стал «Егише Чаренц», поэт революции, ждавший и жаждавший ее и… раздавленный ею в 1937 году. А тогда… Тогда они вместе приехали в Ереван (1923 год), и удалось в портрете передать не восторг, а недоверие, настороженность поэта…
С каждым, кого писал Сарьян (а написал он не менее 200 портретов), его связывали теплые, дружеские отношения. Подолгу порой искал позу, фон, композицию, словом, смысл портрета, вел беседы, добиваясь естественности. Какие люди прошли перед ним! Рубен Симонов, академик Таманян, композитор Хачатурян, актриса Сазандарян, Анна Ахматова, Аветик Исаакян…
Ах, Аветик! Они встретились в Венеции, в прекраснейшей из стран — сколько было радости от той встречи! Два месяца провел Мартирос в Италии, в Венеции, но не сделал ни одного, даже карандашного рисунка той замечательной страны, — пожалуй, его восхитил лишь Микеланджело. Зато когда встретились с Аветиком Исаакяном — проговорили несколько часов. Исаакян потом вернулся на родину. Он был одним из немногих, кто писал о Сарьяне как не только национальном, но и о мировом художнике, который принадлежит всему миру. Да и много ли стоит национальный художник, если он не выражает всечеловеческие мысли, страдания? Да, в портрете Аветика, кажется, удалось передать мудрость этого человека, философа и поэта, а также его недоумение перед загадкой жизни и смерти…
Занимаясь портретами, Сарьян перестал бояться черного цвета, темной краски. Более того, они нужны были в армянских лицах, особенно в прямых, открытых людях. Как, например, Таманян. Ничего не смягчая, ни усталости, ни болезненности, он подчеркнул благородный его облик. Так же необходим был черный цвет в портрете Мариэтты Шагинян, этой неукротимой женщины.
Кстати, она часто писала о его масках, ставших любимым приложением к портретам, искала их истоки.
