Солнце уже золотит яркие вывески: жостовские подносы, металлический крендель на лавке купца, надпись «Торговля чаем и фруктами».
Часы на главной площади — гордость городского головы — показывают восемь утра.
Площадь хоть и выложена булыжником, но заросла травой — лезет из всех камней.
Ну и, конечно, неизменная церковь, не собор католический, поражающий величием и холодной театральностью, а маленькая, белая, с голубым куполом, будто игрушечная, церковка.
Мелодия развивается, варьируется. Музыка звучит то забавно, задорно, то меланхолически-грустно. Не так ли идет и наша жизнь?
…А вон на площади появились купчихи. Их четверо. Одна стоит спиной: шаль с кистями, в розах, да и юбка — россыпь цветов. Напротив — женщина в возрасте, статная и степенная, в голубом платье. А дочь, самая юная здесь, лукаво поглядывает в сторону. Разговор матери интересует ее мало, больше — проходящие приказчики, а может быть, и офицеры (вот бы познакомиться с таким, чтобы усики у него были петербургские!). Губы ее тонко сдвинулись в усмешке. Деланое безразличие. Одна бровь выше другой. Сама вся затянута желтым атласом.
Кустодиев и не заметил, как под музыку Моцарта ожила перед ним его последняя картина, та самая, что сделана по заказу Нотгафта «на русскую тему». Ее можно было бы назвать «Воспоминание о России», а он назвал — «Купчихи». В сущности же, это воспоминание о России, чуть неподвижной, но яркой и самобытной. Быть может, эти купчихи всего лишь сплетничающие кумушки? Возможно. Быть может, они злы и сварливы дома. И не знают их руки, что такое труд. Но здесь, за границей, в зыбком чужом мире, они давали пищу его воображению, а их здоровье — силу. Может, потому, что сам болен? Он писал их монументальными, как статуи. И думал о них уже без досады на себя. Да, видно, он неисправим, жить ему в Париже воспоминаниями о русской жизни.
В Древней Греции был миф о Деметре, богине плодородия. Когда она покинула Олимп в поисках своей дочери, в запустение пришла земля, опустели пастбища, не родился виноград. Пришлось Зевсу пойти на уступки, разрешил он Деметре видеть свою дочь в течение нескольких месяцев в году. И сразу зазеленела земля, запестрели цветы в долинах. Не таковы ли и для него эти купчихи — женщины, богини плодородия, матери всего живущего.
Ах, скорей бы назад! Через два дня он едет в Швейцарию и возвращается в Петербург. А там — на Волгу! Надо, непременно надо проехать на пароходе по Волге. Кустодиев так отдался воспоминаниям, что вздрогнул от неожиданно раздавшихся аплодисментов. Поспешил подняться и наступил на подол платья сидящей рядом француженки. Смущенно пробормотал:
— Пардон, мадам.
…Возвращался он пешком, узкими улицами, ища одиночества в великом шумном городе.
Однажды к Кустодиеву приехал Игорь Эммануилович Грабарь. Известны были эрудиция Грабаря, широкий взгляд на живопись, любовь к ней, а также деятельная работа в картинной галерее Третьякова.
— Борис Михайлович, я пришел к вам переговорить относительно очень важного заказа на групповой портрет, — сказал Грабарь и быстро провел ладонью по голове.
Речь шла о заказе для Третьяковской галереи группового портрета художников «Мир искусства». Предложение было настолько же соблазнительно, насколько и сложно. И не так просто на него ответить. Правда, портреты некоторых «мирискусников» Кустодиев писал уже раньше: Лансере, Бенуа, Бакста… И все равно одно дело — портреты, иное — картина. Борис Михайлович прошелся по комнате в глубокой задумчивости.
«Мир искусства»… Наиболее значительное объединение XX века. Когда-то так назывался журнал, дерзко возводивший в принцип отсутствие точных идейных принципов. Не что, а как! Искусство, мастерство было главным принципом объединения. Но в 1904 году союз распался и возродился лишь недавно на новых, более прочных идейных основах. Художники «Мира искусства» охотно обращались к прошлому, искали в нем красоту и духовность, активно не принимали пошлость окружающего мира. Кустодиев был почти самым молодым в союзе. И вдруг ему писать Рериха, Грабаря, Бенуа, признать за собой моральное право на их оценку…
Грабарь принялся со свойственной ему жизнерадостной энергией уговаривать художника.
Кустодиев, осторожно подбирая слова, ответил:
— Поймите, Игорь Эммануилович, меня смущает ответственность… Справлюсь ли?
— Ну, вот это уж вы зря. Кому ж справиться, как не вам? Кто еще может такие портреты писать? Да никто после Серова. — Грабарь блеснул стеклами пенсне. — Соглашайтесь-ка, да и беритесь сразу за эскиз.
Заказ был принят. И Кустодиев надолго потерял покой. Ходил ли, спал ли он, беседовал ли теперь с гостями, ехал ли куда — внутри шла работа. Это как в театре, когда действие происходит на авансцене, а закрытый занавес скрывает главное.
