И опять — Муза, любовь, неуловимый образ. На этот раз речь идет о Сомове — с сестрой (а не женой, потому что жены не было) Константина Андреевича была дружна Юлия Евстафьевна. Она знала и Лизу Мартынову, тоже художницу, влюбленную в Сомова и так рано ушедшую из жизни. Бедная Лиза! Ее писали собратья-художники. Бакст изобразил ее в эффектном платье, светской красавицей. Малявин написал во время болезни в постели, с книгой на коленях и печальным лицом. Сомов писал ее несколько раз, и каждый раз это были разные лица Лизы, и только один портрет, названный «Дама в голубом», Юлия Евстафьевна называла шедевром.
В доме Кустодиевых не раз спорили о том, чтó есть красота, женская красота. Сомов показывал свои картинки-эскизы: маркиза на карнавале, изящная маленькая красотка, то танцующая, то спящая, то ждущая поцелуя от кавалера в белом парике.
Повторяли мэтра Бенуа: «Красота есть последняя путеводная звезда в тех сумерках, в которых пребывает душа современного человечества. Расшатаны религия, философские системы разбиваются друг о друга, и в этом чудовищном смятении у нас остается один абсолют, одно безусловно-божественное откровение — это красота. Она должна вывести человечество к свету, она не даст ему погибнуть в отчаянии. Красота намекает на какие-то связи всего со всем…»
На мольберте хозяина стояло небольшое полотно с незаконченным портретом одной актрисы, весьма круглолицей и полнотелой. С некоторых пор Кустодиева и днем и ночью преследовали такие дамы, они еще не стали его Музой, но составляли резкий контраст с маркизами Сомова. Это не мешало художникам быть друзьями, даже напротив: противоположности дополняют друг друга.
Юля хорошо знала, как складывались отношения Сомова с Лизой Мартыновой, как долго и мучительно он ее писал, она помнила веселый сговорчивый характер Лизы, знала, что сеансы их часто прерывались. У Лизы нашли чахотку, и она то и дело уезжала в Крым. А как хороша была! Прекрасные синие глаза, брызжущие искрами, — но Сомов придал им такую глубину, такой трагизм, о каком Лиза и не помышляла. Он надел на нее платье из своего любимого XVIII века, дал в руки старинную книжку, а вокруг интерьер того времени.
Как удалось Косте «не засушить» портрет, не заскучнить за те четыре года, когда продолжалась работа? Как он сохранял глубину и свежесть взгляда? Он писал влюбленную в него Лизу, но… он писал и себя, свои внутренние терзания. Справедливо сказал поэт Кузмин: «О как невесел этот галантный Сомов! Как тяжела ты, легкая любовь!» Создавая беспечные, радостные картины, был он грустным, и на любовь Лизы не ответил, не мог ответить. В последние годы он даже жаловался на ее назойливость, избегал ее. Бедная Лиза!
Как сумел он вытащить на свет глубоко запрятанную печаль и боль, горечь неудовлетворенности? Как сумел передать это нежное и вместе с тем болезненное выражение губ, глаз?.. Случилось так, что в тридцать с небольшим лет она скончалась, не успев стать ни художницей, ни возлюбленной.
Так думала, глядя на мужа и Сомова, Юлия Евстафьевна, быть может, бросая ревнивые взгляды на полную даму на мольберте.
Что делать? Все в мире сложно, она перестала быть Музой (хотя муж ее по-прежнему любит), а вот Лиза, которую не любил Сомов, вдохновила его на этот изумительный портрет.
Глаза у Кустодиева светло-карие, лучистые, с веселыми, насмешливыми искорками. Насмешливой иронией он прикрывал то грусть, то несуразности окружающего, то недуг, становящийся все сильнее. Ирония — это его оружие, самозащита…
В конце 1913 года Кустодиев вернулся на милую и злополучную свою родину после очередного лечения за границей (на этот раз в Германии). Новый, 1914 год встретил в Петербурге, полный тревожных надежд.
— Ну, рассказывай, как там в Берлине? — спрашивал Михаил.
Кустодиев, не любивший всерьез говорить о своих болезнях, улыбнулся.
— Ну что рассказывать? Что твой брат — находка для медиков? Что уникальный случай мой привлек внимание европейской медицины? Что профессор Оппенгейм оперирует только уникумов?
— Да, да. И как же он взялся за тебя? За какой гонорар?
— Гонорар? Ну, братец, ты мыслишь упрощенно, — весело отвечал Борис Михайлович. — Хирургу, если у тебя, например, сердце справа, а не слева, или одно легкое, или какая-нибудь таинственная штуковина в тебе сидит, ему и деньги не нужны. Так вот, Оппенгейм не взял с меня ни копейки. Я просто подарил ему картину.
— А каковы перспективы?
— О, самые радужные! Через год я снова еду в Германию. Оппенгейм обещал повторить свою операцию, и после этого — полное выздоровление!..
