Как расположить всех? Двенадцать человек учредителей общества. Двенадцать человек — двенадцать апостолов. Но они не будут сидеть, как на «Тайной вечере». Здесь не годится эпическое спокойствие «Славянских композиторов» Репина. Надо передать уже в композиции характерный для «Мира искусства» дух дискуссии.
Работа эта затянулась не на один год. Кустодиев писал эскизы один за другим. На одном — все сидят вокруг стола, головы на одном уровне. Горизонтальная линия скучна! Не годится. Надо расположить с небольшим возвышением! Поставил в центре одну фигуру, вторую, получилась плавная волна. Плавная волна для «мирискусников», где на заседаниях надо разнимать спорящих? Нет! Сильнее движение композиционной линии, угловатее, резче. Поставить одного, а второго дать резко выходящим?
Тут что ни фигура, то личность!
Вот Билибин, Иван Яковлевич, старый товарищ по Академии художеств. Когда-то казался меланхоличным и задумчивым, а познакомились поближе — открылся в нем балагур и весельчак, знаток частушек и старинных песен, умеющий, несмотря на заикание, произносить самые длинные и забавные тосты. Поэтому и стоит он тут, как тамада, с рюмкой, поднятой изящным движением руки. Византийская борода вскинулась, брови с недоумением подняты вверх. Сейчас он произнесет такое, что все собравшиеся обернутся в его стороны.
О чем шел тогда разговор за столом? Кажется, к столу подали пряники. Бенуа обнаружил на них буквы «
— Ну-ка, признайтесь, Иван Яковлевич, — сказал он Билибину, — это ваши инициалы? Вы сделали для пекарей рисунок, так сказать, зарабатывая капитал?
Билибин засмеялся.
— Га-а-аспада! — сказал он, растягивая слова. — Я д-действи-тельно кр-рупнейший специалист по пряникам. Фигурные пряники были на Руси еще в XII веке и играли роль ма-а-магического действия, лекарства. Кто хотел стать, — тут Билибин заговорил быстро и гладко, — сильным и храбрым, съедал фигурный пряник с изображением барса или льва. Это шло от язычества… Ну-ка посмотрим, какой мне попадет пряник. — И он, закрыв глаза, протянул руку за пряником. — Солнце!..
Иван Яковлевич так и ушел от ответа, чьи инициалы изображены на пряниках. Он пустился тогда в рассуждение о корнях русского народного творчества, об умирании его в XX веке, призывая поверить в то, что если копаться в истории, то из пепла «вылетит обновленная птица Феникс»…
А вот левее Билибина сидят Лансере и Рерих.
Все спорят, а Рерих мыслит, не думает, а именно мыслит. Археолог, историк, философ, просветитель с задатками пророка, осторожный человек с манерами дипломата, он не любит говорить о себе, о своем искусстве. Зато его живопись говорит столь много, что уже есть целая группа толкователей его творчества, которая находит в его живописи элементы таинства, магии, предвидения. Его неподвижное лицо с голубыми глазами, слегка опущенными веками сосредоточено. Он избран председателем вновь организованного общества «Мир искусства».
Стена зеленого цвета. Слева книжный шкаф и бюст римского императора. Кафельная желто-белая печь. Все точно как в доме Добужинского, у которого происходило собрание учредителей «Мира искусства». На стене два овальных зеркала, висящих неровно. Отраженные косяки дверей резко отклонены (это, пожалуй, усилило неспокойный характер композиции).
В центре группы — Бенуа, критик и теоретик, непререкаемый авторитет. С Александром Николаевичем у Кустодиева сложные отношения. Бенуа прекрасный художник, любимые его темы — жизнь при дворе Людовика XV и Екатерины II, Версаль, стриженые боскеты, фонтаны, интерьеры дворцов. Историческим персонажам XVIII века Бенуа умеет придать искусственный вид, они кажутся марионетками, к превратностям исторических судеб художник относится иронично. И это близко Кустодиеву.
Что, если бы заговорил Бенуа-критик? Он заговорил бы негромко (как человек, привыкший к вниманию), с легкой гримасой скепсиса на губах (словно заранее знает, что скажет собеседник и как ему надо ответить), самоуверенно (лучший знаток мирового искусства!) и, конечно, увлеченно.
— «Ярмарки» Кустодиева? Это, пожалуй, интересно. Но… — тут последовала бы пауза, — там «дерутся краски». Нет европейской культуры.
Долгие годы Кустодиев, со свойственным ему затаенным самолюбием и неуверенностью в себе, читал статьи Бенуа и молча хмурился, не находя добрых слов… Впрочем, в последнее время критик стал к нему благосклоннее, гораздо благосклоннее. Похвалил «Праздник в деревне».
Борис Михайлович перевел взгляд вправо… Константин Андреевич Сомов, фигура невозмутимая и уравновешивающая своим молчанием спорящих Добужинского и Милиоти.
Портрет его писался легко. Он напоминал русского приказчика, хотя носил волосы на французский пробор. Белеет накрахмаленный воротничок, манжеты модной в крапинку рубашки, черный костюм отутюжен, холеные полные руки сложены на столе. На лице выражение невозмутимости, хотя… многие знают мучительную сторону его жизни.
