Юлия Евстафьевна слушала этот почти шутливый разговор, а в памяти ее проносились месяцы отчаяния и недели надежд. Врачи говорили то о костном туберкулезе, то о церебральном менингите. Заставили надеть корсет на целый год. Оппенгейм приказал его выбросить. Оперировал, предупредив, что возможно ухудшение, но если через год сделать еще одну операцию, то больной будет здоров. Это был первый врач, который заставил поверить, возвратил надежду Юлии Евстафьевне. Но в глазах ее не исчезало выражение скрытой грусти.
— Теперь я чувствую себя Ильей Муромцем, — бодрился Борис Михайлович. — Вот получил письмо от Лужского, зовет в Москву. МХАТ предложил сделать оформление к спектаклю «Смерть Пазухина».
…Москва и Петербург, писатели, художники, музыканты жили предчувствиями, а в такие времена тянет к истории. История, прошлое — это ведь сокровищница, в которой стоит покопаться. Каждый находит там свое. Стравинский находил языческие и скоморошьи звучания, Рерих-археолог — могучие образы былого.
Композитор Скрябин собирался возгласить новой религией музыку, космос, которые объединят всех в общем экстазе…
Писатель Ремизов (портрет которого Кустодиев делал уже дважды) говорил о том, что в минуту опасности дети припадают к матери, человек — к истории родины, вот почему все жадно набросились на молоко от сосцов Волчицы-Истории… Был он забавен, как старичок-полевичок, коллекционировал старые русские слова, собирал старинные игрушки, матрешек, уродцев, кикимор. И сам походил на них.
Он, Кустодиев, ищет в прошлом то, чего не хватает настоящему, — цельность. Блок говорил: «Родина, подобно лицу матери, не испугает никогда ребенка». Кустодиеву хотелось добавить: «Но ребенок может разгладить морщины матери».
В конце февраля 1914 года сговорились, что художник будет лепить голову Блока. Со свойственной ему краткостью и аккуратностью Блок записал тогда в записных книжках:
«27 февраля. Вечером к Кустодиеву. 3… часа позировал стоя и не устал. Вымазался пластилином».
…Послеобеденное время. Юлия Евстафьевна в платье с белым гипюровым воротником, которое делало ее похожей на гимназистку, сидела на диване и читала стихи:
Тут позвонили в дверь, и вошел Блок. Он был красив и строен, но с первого же взгляда Кустодиев уловил в лице его какое-то беспокойство. Следы усталости, быть может, бессонной ночи. Глаза холодноватые, настороженные.
Кустодиев любовался головой Блока, ему доставляло удовольствие изучать это лицо: крупный нос, большие изменчивые глаза, — ловить за внешней сдержанностью душевный трепет. И радовался натуре — ведь он мог хорошо работать лишь тогда, когда «любил натуру».
Кустодиев с увлечением мял в руках пластилин. Через некоторое время Блок спросил, работает ли телефон, и пошел в коридор позвонить.
Вернулся он совершенно иным. Лицо словно засветилось изнутри. Глухим голосом говорил малозначащие слова, но чувствовалось сдерживаемое волнение. Откинул голову. Крылья носа трепетали. Он не замечал никого, погруженный в собственные мысли.
Это было именно то выражение, которого так ждал художник. Он быстро ощупал пальцами скульптуру, что-то убрал, что-то добавил. Ах, никак не давались эти веки, крупные, «полумесяцем», «прозрачные» веки! Пластилин послушно плавился под пальцами, художник торопился.
Вдруг лицо поэта опять померкло. Какая мысль посетила его?
В изнеможении опустились руки.
Юлия Евстафьевна сказала, что стол накрыт, все готово, она ждет их. Подошла к мужу, помогая ему встать. Он оперся о ее плечо, виновато посмотрел на гостя, и все направились в столовую. Дети вскочили навстречу отцу, и он просиял.
Поэт взглянул на счастливое лицо больного художника и отвел глаза, боясь быть угаданным. Зная о физических болях Кустодиева, он страдал сам. В записной книжке тогда же пометил: «Почти болен перед Кустодиевым».
После чая хозяин решил показать Блоку картину, которую он делал по заказу Нотгафта.
— Непременно хочу знать ваше мнение, — сказал Борис Михайлович.
Это были «Купчихи».
Блок смотрел долго. А потом заговорил о том, что символы неотделимы от искусства, что женщина — символ России. Но для разных художников это разная женщина. Например, у Андрея Белого Россию-женщину заколдовал злой колдун, механический колдун XX века. У Кустодиева эти женщины символизируют Россию радостную, праздничную, но не спит ли она в своем довольстве?
Кустодиев слушал, радуясь проницательности Блока.
Простились они тепло, унося в душе чувство взаимопонимания.
…С первыми летними днями 1914 года семья художника уехала, как всегда, под Кинешму. С упоением писал Кустодиев пейзажи Костромской губернии, жатву в деревне, наслаждался миром и солнечным светом.
