– Но помощника регента, Джеймса Гамильтона, чуть не убили, – говорит он. – Мы не смогли защитить его, как не смогли защитить мир короля.
– Так Джеймсу Гамильтону удалось спастись?
– Да, на вьючной лошади угольщика, – нехотя отвечает он. – Он бежал с поля боя, и ему пришлось переплыть озеро. Архиепископа, Джеймса Битона, выволокли из укрытия за алтарем церкви и порвали бы на части, если бы Гэвин Дуглас не сказал им, что убивать епископа – грех.
– Дядя моего мужа был там? Управляя этой бандой?
– Он же Дуглас, а не церковник, – прошипел начальник охраны.
– Так это была банда Дугласа?
– Это была битва рыжих Дугласов против Гамильтонов. Война кланов на улицах города, хоть один из предводителей был помощником регента, а второй – представителем Англии.
– Но они пощадили архиепископа Битона?
– Да, а потом обратились ко всем Гамильтонам и членам их семей, к родне и друзьям, велев им покинуть город. Так что все Гамильтоны сейчас уходят.
– Они не могут уйти! Эдинбург не должен оставаться во власти одного клана!
– Ворота открыты, и Гамильтоны уходят. Клан Дугласов захватил город. Вскоре ваш муж велит нам открыть ему ворота крепости. – Я снова замечаю, как на этих словах ко мне обращается взгляд сына. Он не проронил ни слова, пока капитан докладывал свои страшные вести, и я никак не могу понять, о чем он думает сейчас, под этой маской невозмутимости. Я беру его за холодную руку.
– Мы можем выдержать осаду? – спрашиваю я.
– До каких пор? – резко спрашивает он. – Да, мы можем сопротивляться осаде, но только пока граф Ангус не привезет свою пушку. А что, если он приведет против нас английскую армию?
– Но мы можем выстоять, пока к нам не придет подмога? – спрашиваю я.
– А кто будет нам помогать? – задает он самый главный вопрос. – Помощник регента сбежал в одежде угольщика и спрятался на болотах вокруг озера. Регент находится во Франции, у вас нет армии, а ваш брат не станет никого отправлять против собственного человека, вашего мужа. Так кто же спасет вас и короля?
Мне становится очень холодно. Я кладу руку на плечо сына и чувствую, что он напряжен, как натянутая тетива.
– Вы хотите сказать, что нам придется впустить Дугласов в замок?
Капитан кланяется с мрачным выражением лица.
– К моему великому сожалению. Я вынужден советовать именно это.
– И сюда войдет армия, ведомая моим мужем?
Он кивает.
Я смотрю на Дэвида Линдси.
– Я не боюсь. – Я отчаянно вру.
Яков сидит на троне в приемном зале, я – рядом с ним, как вдовствующая королева, Джеймс Гамильтон прячется где-то в болотах в рубище угольщика, и ни у кого из нас нет защиты от Арчибальда, который входит в зал, преклоняет колено перед Яковом и поднимает голову, чтобы подмигнуть мне.
– Я вернулся, – только и говорит он.
Совет лордов задавлен кланом Дугласа под руководством триумфального Арчибальда, моего мужа. Он ясно всем дал понять, что захватил город и захватил меня. Он требует, чтобы мы жили вместе, как королевская семья: я, как его жена, возле трона днем и в постели ночью, и мои сын и дочь под его опекой, поскольку он их отец и глава царского семейства.
Я не намерена сдаваться и не позволю ему взять себя как трофей с поля боя. Я не пущу этого убийцу в свою кровать и не позволю ему прикоснуться к себе. Я содрогаюсь от ужаса при мысли о том, как он провел своих людей в город и спрятал их до времени, а потом призвал к этой чудовищной бойне. Я думаю о жителях Эдинбурга, моих людях, смывающих кровь с мостовых, и уезжаю в Линлитгоу, одна.
Я снова разлучена с сыном и вынуждена оставить его в качестве заложника в Эдинбургском замке, у меня опять нет денег. Арчибальд оставляет у себя все мои ренты и забирает себе все мои земли, а совет лордов не смеет ему противиться.
Я не жду помощи от лорда Дакра, потому что он друг и начальник Арчибальда, как не жду помощи от Генриха, который велел мне вернуться к мужу, сказав, что мне еще повезло, что он захотел меня принять. У меня нет сестер, на совет которых я могла бы положиться, потому что они мне не пишут. Мне очень одиноко.
Стоит холодное, сырое лето. В Эдинбурге много больных, и даже в деревнях люди ужасно боятся мора. Я не пишу Екатерине, знаю, о чем она думает и что может мне ответить. Она не в состоянии слышать слово «развод», не думая о ее собственной жизни с Генрихом и о том, как она тает со временем, как восковая свеча, так и не исполнив своего главного предназначения, не подарив ему наследника.
Однако неожиданно для себя в середине лета я получаю целую охапку писем из Лондона.
