— Они сейчас на родине, в Саратове, — его тон вновь стал печальным. — И они, Никита, будут ждать моего возвращения. Тот ужас, который пережила моя жена десять лет назад, для неё вновь повторится. Только теперь его испытает не только она, но и мои дочери. Они просили меня отказаться, конечно. Пытались даже уговаривать. Но я не могу себе этого позволить. Долг превыше всего… Но это совсем не значит, что я не хочу к ним вернуться. Я буду сражаться за свою жизнь. Я хочу выжить. И именно ты нужен, чтобы шансы выжить возросли.
Я вернул бумажник, пребывая в глубокой задумчивости. Логика капитана была безупречна, а слова запали в самую душу. Таня тоже уже пережила слишком много. Она сама мне не раз об этом напоминала. А теперь ещё Гринёв говорит, что его жене предстоит вновь мучиться от безвестности ожидания, как тогда, когда он сражался у Садальмелика. Это же просто какой-то кошмар. Никому подобного не пожелаешь… Теперь мне понятно, почему Таня так злилась. Она злилась не на меня, а на моё решение. Она не желает вновь за меня переживать. И до сих пор не может понять, что мною движет. Считает, что я мечтаю о подвигах. Но я лишь думаю о том, чтобы сохранить её жизнь. Защитить в самом что ни на есть прямом смысле. Поэтому я обязан здесь оставаться. Я обязан многому научиться, заслужить право занять место в эскадре и с честью выдержать то, что мне выдержать предстоит. В составе старого звена, или… в составе нового.
Капитан Гринёв спрятал бумажник в карман и поднялся. Выглядел он спокойным и уверенным в себе.
— Мне пора, — он встал так быстро, что мне показалось, что сейчас мой ответ ему совершенно не интересен. — А ты подумай. Посиди, покумекай. Но не забывай — время пошло. И его мало.
Он по-военному развернулся и, не оглядываясь, зашагал к двери. А я молча смотрел ему в спину, отрешённо вращал блюдце с так и не тронутой чашкой кофе и размышлял.
В каком-то смысле капитан, несомненно, прав. Опыт — это такая штука, которая появляется как раз после того, как была нужна. И опыт у него есть. Он этот опыт наработал через синяки и шишки. Через тысячи часов тренировок и практики, через настоящие, а не виртуальные боевые столкновение, и через боль потерь. Для своего возраста он немало хлебнул лиха. Он видел столько, сколько многие пилоты его возраста никогда не видели и никогда не увидят. И он, очевидно, может меня многому научить. Если рассматривать его предложение с высоты собственной колокольни, сотрудничество с таким человеком пойдёт мне только на пользу. Глупо отказываться от подобной возможности.
Но с другой стороны, есть вещи куда более важные. Во всяком случае, для меня.
Я старался никогда никого не подводить. Старался ответственно относиться к своим обязанностям. Я сам выбрал эту стезю, сам решил довериться тем, кто, в итоге, стал моими друзьями. Старался не только не ошибаться, но и делать так, чтобы моё присутствие в звене делало его лучше. Делало его сильнее. Я не пытался брать на себя слишком много, но всегда был готов подключиться. Дать совет Лёхе или Илье. И я ни сколько не сомневался, что они меня выслушают. Что относятся ко мне не как к придатку, а как к полноправному члену коллектива. Коллектива, где все равны и всегда пойдут друг другу навстречу. Чем-то пожертвуют даже, если на то будет необходимость.
В звене капитана Гринёва, я был уверен, всё будет наоборот. Я ни секунды не сомневался, что волюнтаризм — это его кредо, как командира. К моему мнению или к мнению второго пилота в звене он не станет прислушиваться. Я буду обречён выполнять приказы, постоянно получать нагоняи и чувствовать себя нерадивым школьником. И пусть он в какой-то степени прав на счёт шансов выживания, мне надо хорошо подумать: хочу ли я быть всего лишь деталью механизма, или дружба всё же превыше всего. Над этими двумя вопросами я поразмышляю, когда останусь наедине с самим собой.
Два дня спустя. Лейтенант Терехов Никита Олегович.
Крайние два дня я был сам не свой, как говорится. Ребята требовали отчёта о том, как прошёл тет с Гринёвым, а я лишь отговаривался дежурными фразами. Пытался юморить и ничем не демонстрировать, что слова героя России заставили меня по-иному посмотреть на происходящее. Сам себе я признавался, что чувствовал смятение. Но тщательно скрывал его от других.
И сейчас, ранним утром того самого Дня Открытых Дверей, я продолжал мучиться. Я стоял перед выбором с большой буквы "В". Мои друзья, видимо что-то почувствовав, вели себя настороженно и молчаливо. Даже Лёха не брызжил энергией. Я заметил, как он недовольно поглядывает на меня, словно подозревает в чём-то нехорошем. А Илья, застилая постель, хмуро кривился. Он всегда был весьма впечатлительным и всё принимал слишком близко к сердцу. К дружбе он относился крайне серьёзно и был готов жертвовать своими интересами ради нас. Хотел лишь, чтобы это было не напрасно. Чтобы мы продолжали оставаться вместе.
