Много лет спустя Максин обнаружила, что у двойняшек и тройняшек это обычное дело и называется «язык близнецов», или, по-научному, «идиоглоссия» (в то время ее заботило только одно – как бы они не утопили, не задушили и не исколошматили друг друга).
Со временем они все меньше и меньше говорили на своем тайном языке, а потом он совершенно стерся из их памяти.
Физическая связь между двойняшками и тройняшками – хорошо известный и распространенный феномен. Однако сестры Кеттл не могли этим похвастаться. Сестры, по идее, должны были бы чувствовать чужую боль как свою, а не смеяться над ней во все горло. Перед тем как выйти на сцену, Элвис всегда ощущал присутствие умершего брата-близнеца Джесса. А вот Джемма и в девять лет не чувствовала рядом вполне живых сестер, когда запоем читала новую книгу Энид Блайтон, а они наглым образом похитили пакет леденцов прямо из-под ее правой руки.
Когда им исполнилось одиннадцать лет, Кэт стала носиться с мыслью о телепатическом общении. Хитроумные эксперименты длились по многу часов. К сожалению, ни один из них не увенчался успехом, потому что сестры были совершенными неумехами и не могли ни принять, ни отправить логически построенного сообщения.
Что уж говорить о какой-то особенной связи, когда они часто не понимали друг друга даже в самых обычных ситуациях!
Так, например, в девятнадцать лет Лин со всего маху ударилась подбородком о руль собственной машины, когда на мосту в нее въехал пьяный водитель. Джемма же в этот самый вечер соблазнительно извивалась в танце в темном, прокуренном ночном клубе на Оксфорд-стрит, с цветком плюмерии за ухом и сигаретой в руке. А Кэт визжала как резаная, потому что ее компьютер начал предательски зависать как раз тогда, когда она почти закончила университетское задание, которое давно пора было сдать.
В двадцать два года, когда Маркус шептал развратные угрозы на ухо Джемме, Кэт, запыхавшись, боролась с Дэном, пока за дверью его сосед по комнате ржал над передачей «В субботу вечером». А Лин за тридевять земель, в другом часовом поясе, внимательно изучала этикетку на баллончике дезодоранта в лондонской аптеке.
А в тридцать три года Кэт качается взад-вперед на диване, в то время как ее мучают страшные боли внизу живота и в голове крутится только одно: «Хватит, хватит, хватит!» Лин же в это время тает от удовольствия, когда Мэдди, как зачарованная, смотрит на огни фейерверка, пылающие в ночном небе. И Джемма тоже ничего не чувствует, кроме языка и вкуса Чарли, – она целует его в холле дома какого-то знакомого каких-то знакомых, где они встречают Новый год.
И никто ничего особенного не чувствует до первого дня нового года, когда Дэн звонит и сообщает: «Кэт потеряла ребенка».
Скажи им, что я не хочу никого видеть, – отрезала Кэт.
Джемма, Лин и Максин согласились, что это совершенно понятно и даже правильно, но к ним не относится, и явились одна за другой с интервалом в пятнадцать минут, влетая в комнату задыхающимися и раскрасневшимися. Увидев Кэт, каждая замирала на месте и мрачнела, как будто только здесь понимала, что напрасно надеялась исправить все одним своим появлением: ничего нельзя было исправить, нечего было говорить.
Они тесно, плечом к плечу, уселись на кухне Кэт, возле ее маленького круглого столика, пили чай и ели ореховые булочки – в семействе Кеттл это было самое надежное успокоительное. Кэт ела жадно. Именно такие булочки они ели, когда умер дедушка и когда через несколько месяцев не стало Маркуса.
Разница была в том, что дедушку и Маркуса знали все. А вот ребенка Кэт не знал никто. Ее ребенок не удостоился не только имени, но даже пола.
Это был не ребенок, а никто и ничто. Пустое место… Кэт любила пустое место. Как глупо!
– Еще попробуем, – мрачно, но решительно сказал Дэн в больнице, словно ребенок был мишенью, в которую они не попали, и стоит им только настроиться на победу, как у них все получится. Словно речь шла не о детях, а о взаимозаменяемых деталях.
– Я так хотела именно этого ребенка, – пробормотала Кэт сквозь слезы, и Дэн с медсестрой сочувственно затрясли головой, как будто разговаривали с ненормальной.
– Дорогая моя! Это же сама природа подсказала, что с крошкой что-то не так, – утешала ее по телефону бабушка. – Хорошо еще, что все не зашло так далеко…
Кэт прервала ее, сухо бросив:
– Бабушка, мне нужно идти.
«Шла бы ты подальше, природа, – подумала она. – Мой же был ребенок, а не ее».
Кэт сунула булочку в рот и посмотрела на Лин – та встала, чтобы разлить всем чай.
Его убрали с по-медицински строгими выражениями лиц, точно это было что-то мерзкое – то, что выковыряли из тела Кэт, а теперь спешили унести, чтобы никто не увидел, чтобы не оскорбить хороший вкус.
Никто восторженно не охал и не ахал над ребенком Кэт. От несправедливости у нее тряслись руки. Только она одна знала, какой он был бы хорошенький.
