Внешняя граница Фронтира человечества. Его надёжная защита.
И они, контроллеры Цепи, сто двадцать рыцарей на страже. В едином строю.
Разве кто-нибудь из них мог бы с высоты своего незаменимого положения начать вдруг сомневаться в себе, тем ли он занят, достоин ли столь высокой чести и вообще, не стоит ли сменить род занятий, занявшись астрогацией или же иным схожим занятием, быть может, физически переместиться ближе к защищаемому многолетним дозором человечеству, последнего живого представителя которого Ли Хон Ки физически, лицом к лицу наблюдал долгих двадцать стандартных оборотов назад.
Что ж, посети Ли Хон Ки подобные мысли, быть может, он бы и обрадовался.
Быть контроллером бакена — тяжкий труд, требующий невероятных умений, выучки и долготерпения, и лишь единицам дано постичь истинные вершины этого искусства. Если ты не ценишь то место, которое занял — немедленно покинь его, уступив другим. Более сильным, более стойким.
Куда хуже было вот так часами смотреть в черноту пространства и сомневаться — не в собственном выборе пути, не в собственных устремлениях. Даже не в способности занимать этот важнейший пост или достаточных на то талантах. Нет, Ли Хон Ки до сих пор был лишён даже малейших сомнений на этот счёт, его смущало другое.
А были ли они, контроллеры Цепи, действительными акторами всей этой грандиозной пьесы? Не случилось ли так, что сто двадцать мастеров лишь растягивали меха и надували щёки, нелепые аккомпаниаторы, никогда не покидавшие оркестровой ямы заштатного варьете, в то время как истинный дирижёр оставался сокрыт где-то глубоко в тени императорской ложи, недвижимый и неумолимый, как само время.
Да что там время, каждый, кто знакомился с теоретической базой матаппарата шестимерных самоподобных топологических пространств, знал, что само представление о времени скользило на волнах гравитационных волн таким же бестелесным призраком, как и всё прочее, что человеку привычно было считать окружающей физической реальностью. И время из них, пожалуй, представлялось самым иллюзорным. Куда вернее было полагать истинным композитором вселенской симфонии её величество энтропию, чьему неудержимому возрастанию и противостояла Цепь.
О, энтропия была коварна и неудержима. Она не просто втихую дожидалась удобного момента ударить исподтишка и вновь сокрыться в тенях, нет, она знала, кому противостоит. Сто двадцать контроллеров были способны предотвратить все её подлости и предугадать всё её коварство. Их искусство в том и состояло, чтобы высшими гармониками колебаний Барьера поверять и сдерживать наступление космического шума, ограждая симметрии пространства от спонтанного их нарушения эхо-импульсами из-за горизонта событий.
Это было так математически просто. Точнее это было безумно сложно. Но если знаешь законы, которым подчиняется угроза, её можно остановить и даже повернуть вспять. Однако в руках космической энтропии были не только декапарсеки физического вакуума. В её распоряжении был и куда более изощрённый инструмент, который, увы, оставался неподвластен мастерству Ли Хон Ки. Это был сам человек.
Каждый, кто играл в падук с кволами, знает, насколько те были коварными противниками. Они не прощали ни одной слабости и даже при должном везении и заметной сноровке партия с ними могла быть сведена лишь вничью, да и то — подобных результатов могли добиться разве что мастера дзюдана. Космическая сюита, исполняемая ими на гранях додекаэдра Цепи, была подобна такой партии.
Методичная, расчётливая и предельно простая. Лишь в абсолютной простоте безыскусности была сокрыта беспроигрышность партии. И тот, кто знает цену ошибке, никогда не позволит себе рисковать.
Потому истинные мастера падука никогда не играли с кволами. Их механистический идеал убивал твоё воображение, сводил магию схватки умов до математического упрощения, до примитива.
Игра с кволом была тупиком. Борьба с неживой Вселенной редуцировалась до такого же тупика. Вселенную нельзя было обыграть или обмануть, не стоило и пытаться, в её распоряжении были все ходы на свете, а у тебя — лишь твой, единственный. Ход мастера.
Но стоило такому мастеру на минуту отвлечься от строгой гармонии затяжной, бесконечно повторяемой до нюансов партии с неживым противником и сыграть с подобным себе, да хоть бы и заведомо более слабым соперником, то внезапно оказывалось, насколько вдруг слабы и бесполезны становились его отточенные навыки.
Люди прощали ошибки, люди совершали ошибки, человека было легко обмануть, им было легко манипулировать. Он был эмоционален и непоследователен. Он был склонен к авантюрам. Он был слаб.
Но он был всего-навсего человеком, а не воплощением непреклонного механизма железной логики. И потому он был страшным противником.
Непредсказуемым, способным блефовать и заманивать, нарочно сдавая ходы, готовым в любой момент сыграть на обострение и не желающим действовать оптимально даже там, где можно было выиграть на чистом классе.
Живой соперник мог играть заведомо слабее тебя и всё равно однажды выиграть.
