Подъем по лестнице занял всего несколько секунд, но ей показалось, что он длился вечность. Ханна уже раскаивалась в своем поступке, мысленно считая его самым жалким из всех известных ей отвлекающих маневров. Ведь еще пара минут, и Гисли обнаружит, что его попросту обманули, и тогда ничто не в силах будет успокоить его расшатанные алкоголем нервы и унять уже проявившуюся жажду насилия. В голове у нее лихорадочно кружились мысли. Нужно было придумать новый план. Но почему же не приезжает Виктор? Он должен был слышать отчаяние в ее голосе, когда она звонила ему, обязан был сделать все, чтобы успеть вовремя и не допустить дальнейшего кровопролития на своем крошечном участке. Когда они вошли в ее спальню, Ханна взглянула на окно, которое она, вероятно, забыла запереть. Во всяком случае, оно было чуть приоткрытым, и на подоконник уже успело намести немного снега. К ее глубокому сожалению, снаружи не было и намека на приближающиеся к дому зажженные фары – одна только расцвеченная белыми тонами темень ночи. Гисли продолжал стоять в дверях, а Ханна, отойдя от окна, уселась на корточки перед чемоданом и сделала вид, что роется в нем. Если б ей только удалось заманить его внутрь, может, она смогла бы запереть его в спальне, забаррикадировав дверь снаружи тяжелым комодом, а самой вместе с Эллой прыгнуть в джип и сбежать.
– Белое или красное?
Ханна держала бутылки за горлышки, надеясь, что Гисли не сумеет разглядеть, что в обеих уже давным-давно нет ни пробок, ни содержимого. Спальню освещал лишь мягкий свет из коридора, струившийся внутрь через открытую дверь. Ханна специально не стала включать лампу, чтобы сразу не стало понятно, что бутылки пусты.
– Бери обе.
Ханна кивнула головой, сглотнула, поднялась на ноги и приготовилась разоблачить собственный обман. Гисли так и не покидал дверной проем, ей же, для того чтобы план побега удался, нужно было, чтобы он прошел на пару шагов внутрь.
– Не возражаешь, если я закрою окно? Просто, чтобы не умереть ночью от холода.
Ханна едва сдержалась, чтобы не разбить обе пустые бутылки о собственную голову. Это ж надо – заговорить с предполагаемым убийцей о смерти и ближайшем будущем! Жалкий любитель! Гисли кивнул. Она полезла на стол, чтобы запереть окно. Сделав вид, что оно застряло, Ханна подергала окно, обернулась и попросила:
– Не мог бы ты?..
После секундного колебания Гисли все же подошел. Ханна посторонилась, пропуская его поближе. Схватившись левой рукой, он с силой потянул, и окно неожиданно легко поддалось. В этот момент Ханна с такой силой стукнула его по затылку пустой бутылкой, что для сохранения равновесия ей пришлось вцепиться в край стола. На этом она потеряла несколько важных секунд, в течение которых Гисли удалось прийти в себя и сообразить, что произошло. Ханна увидела оскаленные зубы и услышала злобный крик. Упершись обеими руками ей в спину, Гисли что было сил вытолкнул Ханну в окно. Ханна попыталась вцепиться в раму, однако увидела, как пальцы ее соскальзывают и разгибаются. Она еще успела подумать, что это, по-видимому, был худший из всех мыслимых исходов ее безумного плана, тот сценарий, который она бы никогда даже не сумела себе представить. Подвергаться опасности, борясь с мужчиной вдвое сильнее тебя перед распахнутым настежь окном?! В те миллисекунды, пока длилось падение, Ханна ощутила, что летит спиной вперед параллельно падающему с неба снегу, а затем, в момент приземления, последовал болезненный удар о мерзлую землю. Последнее, что мелькнуло перед ее глазами, было высунувшееся из окна лицо ее убийцы – лицо Гисли. После этого глаза ее плотно залепил снег и наступила чернота. Полная чернота.
Ханна мертва. Она завернута в облако, упакована в вату, она большой клок хлопка, который лежит и ждет, пока на него нальют воды, чтобы дать всем волокнам трансформироваться в некую иную структуру, и тогда она снова оживет. Ее глаза – вата. Все вокруг туманное и расплывчато-белое, тени движутся, как калейдоскоп снов, – так выглядит небо. Рот ее – тоже вата. Она пытается его открыть и сказать что-то, но у мертвых нет голоса. Она старается пошевелиться, поднять руку, однако руки, кажется, весят по тысяче килограммов, и она никак не может понять, есть ли на них пальцы. А ноги у нее есть? Мысленно она представляет себе, как шевелит ногами, но и только.
– Она очнулась?
В ушах у Ханны ваты нет, женский голос вполне достигает ее центральной нервной системы. Кто это говорит? Бог? Она сфокусировала зрение, напрягла глаза, пытаясь увидеть что-нибудь за пределами молочной пелены. В открытых глазах вспыхнул свет, яркий свет, который тут же сменился тьмой, стоило ей только зажмуриться. Когда она снова открыла глаза, свет пропал. Зато появились контуры женщины в белом одеянии. Ее внимательный взгляд проникает Ханне в самую душу. Это Бог?
– Приходит в себя.
