– Исполнять в театре?! Я никогда не выступала ни в одном театре, не считая вчерашнего вечера, если это большое помещение было театром! Кажется, моё пение никому не понравилось! Я всячески постараюсь больше никогда не петь в театре. Как они кричали! И Свенгали в ложе смеялся надо мной. Почему меня повезли туда? И почему этот маленький смешной француз в белом жилете требовал, чтобы я пела? Я прекрасно понимаю, что пою не настолько хорошо, чтобы выступать в таком месте. Какую я сделала глупость! Всё это кажется мне дурным сном. Но как и почему? Неужели мне это снилось?
– Ну, хорошо, но разве вы не помните, как вы пели в Париже – в зале Цирка Башибузуков, в Вене, в Санкт-Петербурге, в других местах?
– Что за ерунда, дорогой мой, вы меня с кем-то путаете! Я никогда нигде не пела! Я была и в Вене и в Санкт-Петербурге, только я никогда там не пела – боже упаси!
Она замолчала. Друзья беспомощно глядели на неё.
Маленький Билли спросил:
– Скажите, Трильби, почему вы сделали вид, что не узнаёте меня, когда вы ехали с Свенгали в коляске и я поклонился вам на площади Согласия?
– Я никогда не ездила с Свенгали в коляске! Нам больше по карману были омнибусы! Вам всё это приснилось, милый Билли, вы приняли за меня кого-то другого; а что касается того, будто я вас нарочно не узнала – да я бы скорее умерла, чем поступила так!
– Где вы останавливались со Свенгали в Париже?
– Право, я забыла. Мы были в Париже? О да, конечно, в отеле «Бертран», площадь Нотр Дам де Виктуар.
– Сколько времени вы пробыли со Свенгали?
– О, месяцы, может, годы – я забыла. Я очень болела. Он вылечил меня.
– Вы болели? Чем?
– Ах, я чуть не помешалась от горя и головной боли и хотела покончить с собой, когда умер мой дорогой маленький Жанно в Вибрэе. Мне всё казалось, что я была недостаточно внимательна к нему. Я совсем сошла с ума. Вы ведь помните, Таффи, вы написали мне туда через Анжель Буасс. Такое ласковое письмо! Я знаю его наизусть! И вы тоже, Сэнди. – Она поцеловала его. – Удивляюсь, куда они делись, эти письма? У меня ничего своего нет на свете, даже ваших дорогих писем, даже писем Маленького Билли – а их было так много! Да! Свенгали тоже писал мне – он узнал от Анжели мой адрес… Когда умер Жанно, я решила, что должна либо покончить с жизнью, либо немедленно покинуть Вибрэй – уйти от всех. После его похорон я остригла волосы, достала костюм рабочего: брюки, рубашку и кепку, и пошла пешком в Париж, никому ничего не сказав. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал, особенно Свенгали, ведь он писал, что приедет туда за мной. Я хотела спрятаться в Париже. Когда я наконец дошла, было два часа ночи и у меня всё болело, к тому же я потеряла все мои деньги – тридцать франков. Они выпали из дырявого кармана брюк. Кроме того, я поссорилась с возчиком на рынке. Он думал, я мужчина, и ударил меня, поставил мне фонарь под глазом только за «то, что я посмела погладить его лошадь и дала ей морковку, которую хотела съесть сама». Он был навеселе, по-моему. Я стояла и смотрела с моста на воду – около Морга – и хотела броситься в реку. Но Морг вызывал во мне такое отвращение, что у меня не хватило мужества! Свенгали всегда болтал о Морге и предсказывал, что я непременно туда попаду. Он обещал, что когда-нибудь придёт посмотреть, как я буду лежать там, и мысль об этом была так нестерпима, что я не решалась. Я была какая-то отупевшая, ничего не соображала.
– Я пошла к Анжель, на улицу Келья святого Петрониля, постояла у дома – но так и не решилась дёрнуть за звонок… Пошла на площадь святого Анатоля. Долго глядела на окно вашей мастерской и думала о том, как там было уютно на большом диване у печки… Мне ужасно хотелось позвонить к мадам Винар, но я вспомнила, что в мастерской лежит больной Билли, а с ним его мать и сестра. Ведь Анжель мне написала об этом. Бедный Билли! Он лежал там и был очень болен!
Я всё ходила по площади, а потом взад и вперёд по улице Трёх Разбойников. Снова пошла к реке – и опять у меня не хватило решимости утопиться. К тому же один полицейский заметил меня и всё время шёл за мной следом. Но самое смешное – ведь мы с ним были знакомы, а он меня совсем не узнал! Это был Селестин Бомоле, тот, что так напился на Рождество. Неужели вы его не помните? Такой высокий, рябой!
И вот до самого рассвета я всё бродила по Парижу. Наконец совсем выбилась из сил – и побрела к Свенгали на улицу Тирлиар, но оказалось, он переехал на улицу Сен-Пэр; я пошла туда и застала его дома. Мне очень не хотелось идти к нему, но ничего другого не оставалось. Судьба, наверное! Он так обрадовался моему приходу, немедленно занялся моим лечением, принёс кофе, хлеб, масло, я никогда ничего вкуснее не ела! Позаботился о бане для меня на улице Савонаролы – это было просто дивное удовольствие! – после чего я легла спать и проспала двое суток подряд! А когда проснулась, он сказал, что любит меня, никогда меня не оставит, будет всегда обо мне заботиться и, если я соглашусь уехать с ним, женится на мне. Он сказал, что посвятит мне всю свою жизнь. И снял для меня маленькую комнату рядом со своей.
