Всё это глубоко чувствовали наши три друга – каждый по-своему, – особенно сильно Таффи и Билли. Все её прошлые прегрешения, вольные или невольные, были забыты. И какова бы ни была её судьба, что бы ни ожидало её в дальнейшем – выздоровление, безумие, болезнь или смерть, – основным долгом своей жизни они отныне считали заботу о ней, пока она либо выздоровеет, либо успокоится навеки. Двое, а возможно, и все трое горячо любили её. Одного из них любила она так глубоко, чисто и бескорыстно, как только может любить человек. Чудесным образом при одном взгляде на неё, при первых звуках её голоса он выздоровел: к нему вернулась способность любить – наше наследие от предков со всеми сопутствующими ему радостями и печалями. Ведь без них жизнь казалась Маленькому Билли лишённой смысла, бесцельной, хотя природа щедро наделила его другими дарами.
«О Цирцея, бедная, дорогая Цирцея, волшебная чаровница! – говорил он про себя в свойственной ему выспренней манере. – При одном взгляде на тебя, при первом звуке твоего дивного голоса несчастный, жалкий, бесчувственный чурбан стал вновь человеком! Мне никогда не позабыть этого! И теперь, когда на тебя обрушилось несчастье, ещё более тяжкое, чем моё, клянусь, до конца жизни первая моя мысль будет о тебе!»
Таффи чувствовал почти то же самое, хотя его монологи, обращённые к себе самому, были менее красноречивы, чем у Маленького Билли.
За завтраком они прочитали газеты, где сообщалось о событиях прошлой ночи. Некоторые из газет (в том числе «Тайме») успели поместить передовые статьи о знаменитой, но несчастной певице, которая, неожиданно овдовев, неизлечимо заболела в самом зените своей славы.
Все эти статьи были более или менее близки к истине. В одной из газет сообщалось, что мистер Уильям Багот, известный художник, проживающий на Фицрой-сквере, предоставил свой кров мадам Свенгали и полностью взял на себя попечение о ней.
Следствие по делу Свенгали, а также допрос Джеко в полицейском суде на Боу-стрит в связи с его нападением на Свенгали были назначены на сегодня.
Таффи добился разрешения повидаться с Джеко, которого содержали под стражей до судебного заключения о причинах смерти Свенгали. Но Джеко, казалось, относился совершенно безучастно к собственной судьбе, – он очень беспокоился о Трильби и самым подробнейшим образом с тревогой расспрашивал о ней.
Когда далеко за полдень друзья вернулись на Фицрой-сквер, они узнали, что множество народа, а также разные музыканты, писатели, просто светские люди (и много иностранцев) приезжали справляться о здоровье мадам Свенгали, но к ней никого не допустили. Миссис Годвин чрезвычайно льстило высокое общественное положение её новой жилицы.
Трильби написала письмо Анжель Буасс по старому адресу, на улицу св. Петрониля, в надежде, что та его получит. Ей очень хотелось снова заняться стиркой в прачечной, где работала её старая подруга. Она тосковала по Парижу, по Латинскому кварталу, по старому честному ремеслу.
Наши друзья не считали нужным обсуждать с ней её планы на будущее, так как она, совершенно очевидно, пока что не была работоспособна.
Доктор, вновь посетивший Трильби, недоумевал, отчего её странное утомление и слабость всё прогрессируют, и решил посоветоваться с авторитетными специалистами. Билли, близко знакомый почти со всеми крупными врачами, обратился к сэру Оливеру Колторпу.
По-видимому, она была счастлива, что вновь обрела своих старых друзей, в беседе с ними к ней возвращалась её былая жизнерадостность, непосредственность и весёлость, несмотря на странное и печальное положение, в котором она находилась. Трудно было бы поверить, что её рассудок помрачен, если бы не тот факт, что малейший намёк на её пение сердил и выводил её из себя. Ей чудилось, что над ней насмехаются! Вся её блистательная музыкальная карьера и всё, что было с этим связано, совершенно выпало из её памяти.
Она беспокоилась, что причиняет Билли неудобства, заняв его жилище, и просила перевезти её на другую квартиру. Друзья обещали назавтра же снять комнаты для неё и Марты. Они осторожно рассказали ей во всех подробностях о Свенгали и Джеко; она очень огорчилась, но особого горя, вопреки их опасениям, этот рассказ ей не причинил. Больше всего её беспокоила мысль о Джеко, и она тревожно расспрашивала о том, какая кара может ему грозить.
На следующий день она и Марта переехали в снятую для них квартиру на Шарлотт-стрит, где им обеспечили максимальный комфорт.
Вскоре её навестил сэр Оливер вместе с доктором Джеком Толбойсом и лечащим её врачом мистером Сорном.
