Она настолько ослабела, что уже не могла выходить на воздух и проводила дни с Мартой, сидя в большой гостиной своей квартиры, где с радостью (это была её единственная радость) принимала каждый день своих старых друзей и, как в былые дни, угощала их кофе и папиросами. Друзья с щемящей тоской наблюдали за быстрым приближением конца.
День ото дня она казалась им всё прекраснее, несмотря на растущую бледность и худобу; кожа её была такой атласной, матовой и нежной, овал лица таким очаровательным!
В их присутствии глаза её зажигались прежним смешливым огоньком, а выражение лица становилось задумчивым и ласковым, несмотря на шутливый тон; она так жадно хотела жить, была так горячо привязана к ним… Они знали – воспоминание о ней никогда не изгладится в их памяти и останется самым дорогим и мучительным воспоминанием в жизни.
Её бессильные жесты напоминали им о прежней цветущей, красивой девушке, которую они знали всего лишь несколько лет тому назад, вызывая нестерпимую жалость к ней и чистую, братскую любовь; а неповторимое звучание голоса, все его нюансы, переливы, модуляции, когда она болтала и смеялась, чаровали их, как, бывало, чаровал их «Орешник» Шумана, когда она пела эту песню в Цирке Башибузуков.
Иногда её навещали Лорример, Антони и Грек. Это богемное трио образовало нечто вроде весёлого придворного кружка Трильби. Лорример, Антони, Лэрд и Билли делали мелом и карандашом прелестные наброски её головы, теперь столь знаменитые, так чудесно передающие её красоту и столь непохожие друг на друга. Трильби в изображении четырёх совершенно различных талантов.
Эти часы были, возможно, самыми счастливыми в жизни бедной Трильби; окружённая дорогими её сердцу людьми, с которыми её объединял общий язык и воспоминания о прошлом, о невозвратных днях в Париже, – когда она не задумывалась о будущем…
Но ночью – после полуночи – она порой просыпалась, как от внезапного толчка; чудесные сновидения, полные нежных и благостных воспоминаний, покидали её, она неожиданно постигала всю глубину своего несчастья и чувствовала ледяную руку той, что вскоре должна прийти за ней; в эти минуты она остро ощущала горечь близкой смерти, ей хотелось вскочить, метаться из угла в угол, кричать и ломать руки в мучительном предчувствии последнего расставания.
Но, опасаясь разбудить старую усталую Марту, храпевшую возле неё, Трильби продолжала лежать безмолвно и неподвижно, как бедная, беззащитная, испуганная мышка, попавшая в мышеловку.
А спустя час или два горечь, страхи, страдания проходили. Стойкость духа, покорность судьбе возвращались к ней как бальзам, как благословенный покой! Она снова обретала мужество и бесстрашие.
Она засыпала блаженным сном и спала до тех пор, пока добрая Марта не будила её материнским поцелуем, с чашкой душистого кофе в руках; и Трильби, несмотря на свою слабость и сознание приговоренности, с радостью приветствовала наступающее утро. Жизнь, дарующая ей отсрочку ещё на один день, казалась ей прекрасной.
В один из таких дней её глубоко растрогало посещение миссис Багот, которая, подчиняясь настойчивому желанию сына, проделала путь из Девоншира, чтобы проведать её.
Когда изящная маленькая леди, бледная и трепещущая, вошла в комнату, Трильби поднялась с кресла, чтобы её приветствовать. С робкой застенчивостью, испуганно улыбаясь, она протянула ей руку. Обе они не могли вымолвить ни слова. Миссис Багот как вкопанная стояла у дверей, пристально глядя (сердечная мука отражалась у неё в глазах) на столь ужасно изменившуюся Трильби – на девушку, чар которой она когда-то так боялась!
Трильби, казалось, потеряла способность двигаться; с мертвенно-бледным лицом она воскликнула:
– Боюсь, я не сдержала данного вам обещания! Но всё так неожиданно обернулось! Во всяком случае, теперь у вас нет оснований опасаться меня.
При первых звуках её голоса миссис Багот, непосредственная, порывистая и импульсивная, как и её сын, бросилась к Трильби, повторяя:
– О моя бедная девочка, бедная моя девочка!
Рыдая, она обнимала, ласкала и целовала Трильби, усадила её в кресло, сжимая в объятьях, как давно потерянное и вновь обретённое дитя.
– Я люблю вас теперь так же, как некогда восхищалась вами, прошу вас, верьте мне.
– О, как вы добры! – сказала Трильби, и глаза её наполнились слезами. – Я вовсе не интриганка и совсем не опасна, как вы думали. Я всегда хорошо понимала, что я неподходящая жена для вашего сына, и без конца ему об этом твердила. С моей стороны было большой глупостью в конце концов согласиться на брак с ним. Уверяю вас, я чувствовала себя после этого ужасно скверно. Просто я ничего не могла поделать с собой – я так его любила!
– Не говорите об этом! Не надо! Вы не сделали ничего предосудительного – я давно поняла это; меня замучили угрызения совести! Я думала о вас день и ночь! Простите бедной, ревнивой матери! Разве может кто-нибудь, будь то мужчина или женщина, узнав вас, не полюбить вас?! Простите меня!
