Все поднялись со своих мест и, охваченные тревогой, окружили её. Марта, казалось, была вне себя от ужаса, она пыталась вырвать фотографию из рук Трильби, но ей не дали этого сделать; никто не знал, к каким последствиям это может привести.
Таффи позвонил, вызвал слугу и послал его немедленно за доктором Сорном, жившим вблизи Фицрой-сквера.
Вдруг Трильби заговорила совсем тихо по-французски:
– Ещё раз? Хорошо! Пожалуйста! Почти беззвучно, да? А в середине углублять тон. И не очень быстро в самом начале! Отбивайте чётко такт, Свенгали, чтобы я могла ясно видеть, ведь уже ночь! Вот так! Ну, Джеко – дайте мне тон!
Затем она улыбнулась и стала как бы мягко отбивать такт, слегка покачивая головой из стороны в сторону и не отрывая взгляда от портрета Свенгали. Вдруг она запела «Impromptu» Шопена в ля минор!
Казалось, она почти не дышит и звуки льются сами собой, без слов, как вокализ. Будто для такого тихого пения ей вовсе и не нужно дыхания, хотя его было достаточно для того, чтобы голос её заполнил всю комнату, весь дом, – затопил её маленькую аудиторию дивным святым очарованием!
Она в совершенстве владела своим искусством, это было ясно! И какая великолепная школа была у неё! Всё, что для любого другого человека было немыслимым, невозможным, – казалось, было для неё столь же естественным и обычным, как открыть или закрыть глаза.
Охваченные восторгом, изумлением, тревогой, они буквально окаменели, все, кроме Марты. С криком: «Боже мой! Всё опять вернулось! Всё опять вернулось!» – она выбежала из комнаты.
Трильби пела «Impromptu» Шопена совершенно так же, как когда-то в Цирке Башибузуков, только теперь пение её звучало неизмеримо сладостнее, ибо она давала меньше звука, вернее давала самую квинтэссенцию своего голоса, высокий дух его; казалось, поёт её душа…
Вне всякого сомнения, четверо стоявших вокруг ложа этой волшебницы слушали не только самое божественно прекрасное пение на земле, но были свидетелями поразительного вокального совершенства, какого может достичь человеческое горло.
Её пение, как всегда, производило потрясающее впечатление. Слёзы струились по щекам миссис Багот и Маленького Билли. Слёзы восторга стояли в глазах Лэрда и Таффи.
После адажио она перешла к более быстрому темпу, и голос её зазвучал громче и звонче, с какой-то неземной мелодичностью; чем больше нарастал темп вокализа, приближаясь к концу, тем полнее становился звук, и вдруг начал угасать, таять в сладостном вздохе; но последний взлёт – хроматическая гамма на нежнейшем пианиссимо до верхнего ми, – последняя прощальная ласка… (Это финальная нота не существует в партитуре и была введена самим Свенгали.)
Окончив петь, Трильби проговорила: «На этот раз именно так, как надо, не правда ли, Свенгали? А! Ну, тем лучше! Мне повезло! А теперь, мой друг, спокойной ночи – я так устала!»
Голова её упала на подушку, будто она мгновенно уснула глубоким сном.
Миссис Багот осторожно высвободила у неё из рук портрет. Маленький Билли встал на колени возле Трильби, взял её руку, стал искать пульс и не нашёл его.
Он закричал: «Трильби! Трильби!» – и приложил ухо к её устам, чтобы услышать дыхание. Еле слышно, но она ещё дышала.
Вдруг она сложила руки, из груди её вырвался слабый вздох, и она сказала угасающим голосом: «Свенгали… Свенгали… Свенгали…»
Поражённые ужасом, они молча стояли вокруг неё.
Пришёл доктор; он приложил руку к груди Трильби, прислушался к её дыханию, приподнял веки и поглядел ей в глаза. Затем дрожащим от волнения голосом он сказал:
– Испытания и горести мадам Свенгали кончились!
– О боже милостивый! Она умерла! – вскричала миссис Багот.
– Да, миссис Багот. Она умерла вот уже несколько минут – возможно, четверть часа тому назад.
Портос-Атос, он же Таффи Уинн, сидит напротив своей жены за маленьким столиком – они завтракают во дворе огромного караван-сарая на бульваре Капуцинов в Париже, где более двадцати лет назад он сидел за завтраком вместе с Лэрдом и Маленьким Билли, – в том самом отеле, где когда-то он дал пощёчину Свенгали.
Место это мало изменилось: то же космополитическое общество, только, возможно, прибавилось американцев. Всё так же прибывают и отбывают посетители в колясках, каретах, кебах, омнибусах, и, красуясь на мраморных ступенях, стоит другой высокий и красивый старик, подобно прежнему в бархатном чёрном камзоле и коротких штанах, в шёлковых чулках, как во время оно, и, возможно, с той же самой позолоченной цепью на шее. Откуда они, эти вышколенные великолепные французские старики мажордомы? Очевидно, из Германии, родины всех настоящих опытных официантов.
Стояла такая же прекрасная погода, как и много лет назад. Во дворе Гранд-отеля всегда хорошая погода. Как сказал бы Лэрд, здесь они умеют делать эти вещи лучше, чем где бы то ни было.
