– О да! Но всё это было делом рук Свенгали. Вы знаете, Свенгали был величайшим артистом, которого я когда-либо встречал! Да, сударь мой, Свенгали был демоном, волшебником! Порой он казался мне богом! Он подобрал меня на улице, где я играл за медные гроши, протянул мне руку помощи и стал моим единственным другом. Он научил меня всему, что я умею, – хоть сам он и не играл на моём инструменте!
А теперь, когда он умер, я разучился играть на скрипке. Всё эта английская тюрьма, она сломала и навсегда погубила меня! Ах, какой это был ад, чёрт побери! (Извините, сударыня!) Теперь я годен только на то, чтобы пиликать в «Муш д'Эспань», когда старая Кантариди поёт:
Вряд ли для аккомпанемента такой прекрасной и изысканной песни требуется соло на скрипке!
А ведь эту шансонетку напевает весь Париж! Париж, некогда сходивший с ума, когда Трильби пела «Орешник» Шумана в Цирке Башибузуков. Вы слышали её? Да? – Тут Джеко попытался засмеяться, как Свенгали, пронзительным коротким сардоническим смешком – что ему почти удалось, – смешком, исполненным горького презрения.
– Но как вы могли ударить его – ударить ножом?
– Ах, сударь, это накапливалось с давнего времени. Он заставлял Трильби слишком тяжело работать. Это убивало её – и, наконец, убило! В последнее время он стал относиться к ней очень несправедливо, бранил и обзывал ужасными словами. Однажды, в Лондоне, он ударил её дирижёрской палочкой по пальцам, и она упала с плачем на колени…
Сударь, я бросился бы спасать Трильби, даже если бы на меня мчался паровоз на самой большой скорости! В её защиту я бы, не задумываясь, пошёл против собственного отца, против императора Австрии, против самого папы римского! А ведь я верующий человек, добрый католик, сударь! За неё я пошёл бы на эшафот, а оттуда прямо к дьяволу.
Он набожно перекрестился.
– Но ведь Свенгали любил её? И горячо любил?
– О сударь, конечно, что касается этого – он любил её страстно! Но она не любила его так, как ему хотелось бы. Она любила Маленького Билли, сударь! Билли, брата сударыни. И я думаю, что в конце концов Свенгали совсем обезумел от ревности. Он очень изменился после гастролей в Париже. Возможно, в Париже ему припомнился Маленький Билли, да и сама Трильби тоже стала его чаще вспоминать!
– Но каким образом Свенгали удалось научить её так петь? Когда мы знали её, у неё было полное отсутствие музыкального слуха.
Джеко немного помолчал, и Таффи снова наполнил его стакан, предложил ему сигару и сам закурил.
– Видите ли, сударь. Да, у неё правда не было слуха, но у неё был изумительный, чудесный голос, подобного которому никогда нигде не было, и Свенгали понимал это. Он давно это понял. И Литольф тоже. Однажды Свенгали услышал, как Литольф сказал Мейерберу, что самый красивый женский голос в Европе принадлежит одной английской гризетке; она натурщица и позирует художникам и скульпторам в Латинском квартале, но, к сожалению, абсолютно лишена слуха и не может спеть ни одной верной ноты. Могу себе представить, как обрадовался Свенгали! Я вижу его перед собой, как живого! Ну, и вот мы оба стали её учить. Мы работали с ней три года: утром, днём и вечером, по шесть, восемь часов в день. У меня сердце разрывалось, когда я смотрел на неё! Мы отрабатывали её голос, звук за звуком, а этим звукам не было конца, и каждый был красивей предыдущего, – прекрасные, как переливы золотого бархата, как яркие цветы, жемчуга, брильянты, рубины, как капли росы и мёда, как персики, апельсины и лимоны! Если и этих сравнений недостаточно, могу ещё прибавить – как все ароматы и нектары райского сада! Свенгали играл на флажолете, я на скрипке; так, следуя за нами, училась она извлекать звук, а затем варьировать его. У неё был феноменальный талант, сударь! Она могла взять звук, задержать его и расцветить всеми цветами радуги – в зависимости от того, как смотрел на неё Свенгали. Она могла заставить вас смеяться и плакать, но плакали вы или смеялись – вы понимали, что слышите самый волнующий, самый прекрасный, самый сладостный звук, который вам когда-либо доводилось слышать, не считая всех остальных звуков её голоса! И каждый из них имел множество обертонов, как колокола на колокольне собора Парижской Богоматери! Она могла исполнить хроматическую гамму быстрее, мягче, гибче, чем Свенгали на клавишах, и более точно, чем любой рояль! А её трели – ах! Какой блеск, сударь! Изумительно! Она была величайшим контральто и одновременно величайшим сопрано, когда-либо услаждавшим мир! Певицы, подобной ей, не было никогда! И никогда не будет! А ведь она выступала всего лишь два года!
