Трильби полностью

Ах! Эти паузы и рулады, внезапные переходы из тьмы к свету и обратно – от земли к небесам!.. Эти замедления и взлёты, и неуловимые переливы а-ля Паганини от звука к звуку, как порхание ласточки!.. Или плавный полёт чайки! Вы вспоминаете эти звуки? Ведь они сводили вас с ума! Пусть какая-нибудь другая певица только попытается проделать те же трели – вам сразу станет тошно. А всё Свенгали… он был волшебником!

А как она выглядела, когда пела! Вы помните? Руки заложены за спину, дорогая её, прелестная, стройная ножка покоится на скамеечке, густые волосы струятся по спине! А добрая улыбка, как у мадонны, такая мягкая, лучезарная, нежная! Ах, господи боже мой! При одном взгляде на неё можно было заплакать от любви. Такова была Трильби! В одно и то же время и Соловей и Жар-Птица!

Наконец она научилась всему: из горла её лился любой звук по её желанию. Свенгали изо дня в день показывал ей, как можно этого достичь, – ведь он был величайшим учителем, а если Трильби что-нибудь усваивала, то уж крепко, по-настоящему. Вот так-то!

– Как странно, – сказал Таффи, – она так внезапно потеряла рассудок в тот вечер в Друри-Лэйн, что совершенно всё забыла! Я полагаю, она поняла, что Свенгали умер в ложе, и сошла с ума.

Затем Таффи рассказал маленькому скрипачу о предсмертной, лебединой песне Трильби и о фотографии Свенгали. Джеко всё это уже слышал от Марты, ныне покойной; он продолжал молчать, задумчиво покуривая. Потом он поднял глаза, поглядел на Таффи и, как бы собравшись с силами, сказал: «Сударь, Трильби никогда не была безумной, ни одной минуты!»

– Как? Вы хотите сказать, что она нас всех обманывала?

– Нет, сударь! Она никогда не могла бы обмануть кого бы то ни было и никогда в жизни не лгала. Она просто забыла – вот и всё!

– Но, чёрт возьми, мой друг, такие вещи не забываются и…

– Сударь, послушайте меня! Она уже умерла, так же как и Свенгали с Мартой. Мне тоже недолго осталось жить на свете: я очень болен, и вскоре моя болезнь прикончит меня. Слава тебе, господи, я уйду без страданий.

Я открою вам тайну.

На свете существовали как бы две Трильби. Одна – та самая Трильби, которую вы знали и которая не могла взять ни одной верной ноты. Она была добра, как божий ангел. Теперь она им стала! Но она умела петь не больше, чем я скакать на лошади. Она не могла петь, как не может скрипка сама заиграть. Она никогда не могла отличить один мотив от другого, для неё все ноты звучали одинаково. Помните, как она пыталась петь «Бен Болта» в тот день, когда впервые появилась в мастерской на площади св. Анатоля, покровителя искусств? Это было ужасно, это было смешно, не правда ли? Прямо хоть уши затыкай! Это была ваша Трильби, и моя тоже – я любил её, как только может любить человек свою единственную любовь, сестру, ребёнка, бедную страдалицу на земле, благословенную святую в небесах! И я был счастлив, что такая Трильби существует! Вот она-то и любила вашего брата, сударыня, о, всем сердцем! Он так и не понял, что он в ней потерял. Её любовь была столь же огромна, как её голос, и так же божественно сладостна и нежна! Она обо всём рассказывала мне. Бедный Билли, как много он потерял!

Но буквально одним мановением руки, одним взглядом, одним словом Свенгали мгновенно умел превращать её в другую Трильби, в своё собственное творение. Он мог заставить её делать всё, что ему было угодно… Если б в это время вы воткнули ей в тело раскалённую иглу, она и не почувствовала бы…

Стоило ему сказать: «Спи», – и она немедленно превращалась в какую-то зачарованную Трильби, в мраморную статую, которая могла издавать дивные звуки – те самые, которые были ему нужны. В эти минуты она думала его мыслями, желала того же, чего желал он, и любила его, по приказанию, любила странной, воображаемой, искусственной любовью… будто через зеркало отражая, как бы наизнанку, его любовь к самому себе… как эхо, как тень! Только так!.. Кому она нужна, такая любовь! Я даже не испытывал ревности!

Да, вот эту Трильби он учил петь, и… и я помогал ему… Господи, прости мне! Эта Трильби была лишь певческой машиной, органом, каким-то музыкальным инструментом, скрипкой Страдивариуса, ожившим флажолетом из плоти и крови, – всего только голосом, лишь голосом, бессознательно воспроизводящим то, что Свенгали пел про себя в душе, ибо для того, чтобы петь, как Ла Свенгали, сударь, нужны были двое: один, обладающий голосом, и другой, знающий, что с ним делать… с этим голосом… Поэтому, когда вы слушали, как она поёт «Орешник» или «Impromptu», на самом деле вы слушали, как Свенгали как бы поёт её голосом, совершенно так же, как Иоахим играет «Чаконну» Баха на своей скрипке!.. Скрипка господина Иоахима! Что она знает о Себастьяне Бахе? А что касается «Чаконны»… она ей глубоко безразлична, этой прославленной скрипке!..