Так же быстро, как возникло, солнце скрылось. Его сменила крупная белая луна, висевшая в крохотном планетарии, заполняя его призрачным свеченьем. Полуоформленное тело Менга раздулось. Он заметил себя в двустороннем зеркале.
– Господи, я похож на гиппопотама, разряженного в плексигласовую трубу.
Разоблачив себя от той немногой одежды, что была на нем, он включил стерео и взобрался на изножье своего ложа. Натянул золотое платьице из гинема – его собственное – на верхнюю половину омара, искусно пристроил низ от комбинации на одну ее клешню.
– Тузово! – щебетнул он, любуясь своим произведеньем. Схватившись за деревянные опоры кровати он вытянулся во весь рост и встал, покачиваясь, над распростертым ракообразным. Волоски на теле у него шевелились, словно поле золотой кукурузы, которое врасплох застал летний шквал.
– Каков Национальный Гимн Греции?
Он пристегнул рожковую раковину в ярд длиной к своим половым органам, сперва закрепив ее кожаную сбрую у себя на плечах, затем – под ягодицами, застежки туго сцепил на животе.
– Никогда не оставляй дружочка позади.
Нащупывая пальцами твердые шипы раковины, Менг опустился на лежавшую навзничь тушу Скарамуш. С нею он пробовал множество различных эротических приспособлений, но теперь ракушка осталась единственным устройством, способным возбудить в омаре желанье.
– Каково определение американской мечты?
Над ним к трубе отопленья была приделана акулья маска из костяного каркаса. Он подтянул ее к себе, быстро сунул голову в ее ксенофобские пределы.
– Мильон евреев, подмышкой у каждого по три негритоса, плывут обратно в Африку.
Преувеличенным уханьем Менг испустил из себя воздух – так, он часто слышал, поступал лорд Хоррор в мгновенья тревоги или высокой драмы.
– Поди ж ты, шесть мильонов, уж этого-то должно хватить! На одинокую центральную трубу отопления под крышей кровати он также привязал многочисленные керамические емкости, наполненные пропаренной говядиной и пудингами на сале. Скарамуш неловко заерзала от запаха, который собой уже глушил все.
– Мило, – одобрительно пробормотал Менг.
Он распялился по ее спине, выискивая свой тайный проход. Ракушка вновь и вновь колотилась о скорлупу ее ходовой части. Он окунался все глубже – и вот уже почуял, что ракушка вступает в какую-то мягкость. Он затаил дыханье.
– Любите вы, ракообразные, подразнить.
Едва оказавшись внутри, он задвигался на ней побыстрее, подаваясь вперед, дабы опираться на локти, с силою налегая ей на спину. Через пять минут она принялась выделять смазку, щелкать клешнями в воздухе вокруг себя, изгибая туман в рассаду фантомов.
Сквозь стиснутые зубы Менг прошипел:
– Хорошие новости и плохие…
Он подбавил темп. Через пятнадцать минут таких трудов из жабр омара паром повалила мерзкая рыбья вонь.
– Еще приятней. – Менг благодарно вытер губы. – Начнем с плохих: приземлились марсиане…
Начальный вопль его последовал, когда он проник в святая святейших влажного влагалища Скарамуш. Он разнесся, покрывая собою стробированную реверберацию битбокса, поступавшую из стерео.
Из носа его пошла кровь. Внутри акульей маски от костяка оторвалась одна косточка и пронзила ему щеку. Он чувствовал, как она трется о корень его зуба мудрости. Где-то вдали звучала триада флейт.
– А вот и хорошие новости… – Он триумфально засмеялся. – Они ссут бензином и питаются негритосами!
Менг начисто оторвал у омара одну клешню и вздел ее в своей руке. Акулье свое лицо он прижал под скорлупу ее спины, яростно стараясь всосать в себя ее мягкую плоть. Та, на вкус – что сардины, намасленные терносливовым вареньем, – чуть не удавила его.
Спальня его стала бурей. Обостренным чувствам Менга мнилось, будто луна носится по небесам с невозможною скоростью. Говяжьи пудинги испускали свое содержимое на кровать и ее совокуплянтов несякнущим дождем. Из труб рвался пар, а сало плотною живою изгородью падало мясным каскадом на спинной панцирь омара.
Громогласный рев шоколадного оттенка, звучный, затопил в спальне все прочие звуки. Громкость его нарастала в прямой пропорции к биенью раковины Менга. Из Эмулятора, установленного в гортани омара, исторгались сонорные тона боли и наигранного экстаза. Интонации эти кодифицировались в единую пронзительную литанию повтора:
– Гони-меня-по-переулку, гони-меня-по-переулку! Сладкий Иисус-младенчик и его Святая Мать! Гони меня-по-переулку!
Ответное сопрано Менга подстегнулось до такого уровня, на каком чуть не совпадало с неземным орнаментом, запрограммированным в омара, – оно влилось в ее лепет:
– Грубо, как початок, ёб! Грубо, как початок, ёб! ГРУБО-КАК-ПОЧАТОК-ЁБ!
Голова омара ерзала по бархатной подушке. Длинный язык вздымался из нее и оплетал собою трубу отопленья, тщетно стараясь стащить все тело с кровати и подальше от неистовствовавшего получеловека.
Оставив ракушку у ее водопоя, Менг бочком пробрался вдоль панциря ракообразного и одним напористым рывком мускулистой своей руки сорвал с нее парик и вонзил зубы в новые расщелины меж панцирем и плотью. Рот ему наполнило комком горькой кислоты.
