Два года минуло с тех пор, как лорд Хоррор ударился в бега. Годы трудные, но поучительные. Они с Менгом достигли такого уровня независимости, какого никогда не испытывали перед войной. По возвращении в Англию отбыли они по полгода тюремного заключенья в «Стрейнджуэйз». Менг оказался в своей тарелке. Из тюрьмы он устроил такой ад, о котором власти и мечтать не смели. Он вручную выеб полдюжины заключенных до безумья и насмерть задушил двух вертухаев, попросту запихнув кулак им в глотки.
Экер же в тюрьме взял на себя роль банального мученика для прессы. Он знал, что если не удовлетворит телевиденье и газеты, не явит раскаянье за их действия при Хорроре, их нездоровое прошлое оживет сызнова. Он размышлял, что когда это выгодно, лучше давать публике то, чего она, как ей кажется, желает.
После откидона их поместили под честное слово, британское гражданство им возобновили. Благодаря расположенности к лорду Хоррору начальника Мэнчестерской полиции им удалось даже заново открыть свои чайные на Динзгейте.
А политический климат в Англии сменился снова. Как водится, Экер не поспевал за текучестью нынешнего нравственного мненья, но, опять же, полагал он, поспевать за ним могли немногие, что в Англии, что за границей. Не так давно правительство объявило, что лорду Хоррору тоже восстановлено гражданство, хоть и в его отсутствие.
Едва ль неделя проходила без того, чтоб какое-либо периодическое издание печатало ретроспективную статью или неподтвержденный отчет о новом появлении Хоррора в какой-нибудь забытой земле.
Пока разворачивались события вокруг Салмана Ружья-жди, «Нью-Йорк Таймз» под заголовком «ХОРРОР НАХОДИТ СЕБЕ НОВОГО ДЖЕССИ МЭТТЬЮЗА?» опубликовала жуткую нечеткую фотографию Хоррора, танцующего на крыше иранской мечети. В объятьях Хоррор держал чучело Мохаммеда.
Любопытство Экера вспыхнуло, когда «Телеграф» напечатала заметку о том, что лорд Хоррор в 1920-х повлиял на Т. С. Элиота после того, как поэт завершил свою «Бесплодную землю».
Он целый день провел в читальнях Британской библиотеки, пытаясь связать воедино противоречивые нити прошлого Хоррора. Их компьютерная папка на него была тонка, можно сказать, что и не было ее совсем. Похоже, рука цензуры стерла все следы его истории, но, как и в случае с запретным плодом, похоронить правду оказалось сложно. Изучая переписку Хоррора и Элиота, он без удивленья обнаружил, что к папке приколото приложенье – список индексов документов на «Джойса, Х.». Когда же он их запросил, служители за стойками не обнаружили и следа этих документов и принялись его уверять, что в номерах, должно быть, опечатки. Но в досье, мочежелтом от старости, он обнаружил несколько достаточно красноречивых предметов, включая японскую открытку от Тома Элиота:
Дорогой мой Хорэс,
как Вам известно, меня интересуют фашизмы как политическое проявленье нравственного уравненья. Для меня психопатология и романтика, явленные на политическом уровне, равны фашизму. Это болезнь XX Века. Его тошнотворная притягательность лучше всего понимается внутри ужасающей, мрачной сказки. Коя, полагаю я, есть метафора всей Вашей жизни.
Там имелась неопубликованная рукопись Юнити Митфорд, в которой содержался откровенный рассказ о ее романе с лордом Хоррором. Дело это скандализовало все британское общество, а позднее его раскопали, дабы дискредитировать Хоррора на его послевоенных процессах. Еще там была подборка писем, рождественских открыток и прочего, избежавшего тенет безопасности. Кое-где упоминался Хорэс Джойс. Другие были адресованы лично ему всевозможными знаменитостями, вроде Х. Дж. Уэллза, Энтони Пауэлла, Отиса Аделберта Клайна, Рея и э. э. каммингза, Уиндэма Льюиса, Уо, Хемингуэя, Фолкнера, Тэлбота Манди, Никцина Дьялиса, Хенри Грина, Дороти Паркер, Кэтрин Л. Мор и прочих.
В той же папке лежало письмо, посланное Элиоту Д. Х. Лоренсом из Германии:
