От побирушек поступили вздохи облегченья. На доктора пал вдохновляющий психогомон. Он улыбнулся и вздел руку в белой перчатке в воздух, дабы настала тишь – единственный палец его был вытянут из кулака.
– Видите? Нет нужды откалываться, все будет хорошо. – Его полированная трость треснула по земле, на коей стояли его надраенные черные сапоги. Слова его сопровождало безжалостное черное, золотое и серебряное криптопламя. – Музло возвышенного окутывает нас. – Голова его двигалась в гармонии. В огоньках феи Колокольчик неистово порхали кобальтовые угольки. – Мы все в его шатре.
– Славьтесь, 613 Заповедей, – всхлипнула юная еврейка двенадцати лет. –
– Вот именно,
– Галахически ясно, – отвечало дитя.
Рука доктора в перчатке провела по зловеще блещущей рубцовой ткани шрама, взрезавшего ее лицо.
– Такая красота, – раздумчиво молвил он. – Такое очарованье. – Хоть он и знал, что она может близко ведать успокоительно теплый хуй Менга. – Не взять ли мне тебя себе в жены? – Будет ли любовь ее прочна, как золото?
Фригидная жестокость у него на лице, застыла. Сюда могли втайне проникнуть агенты «Моссада», переманить смуглую к себе.
– Музло возвышенного окутывает нас, – повторил он девушке с ядрышком правды в голосе.
Четыре строчки из Гёте могли быть сочинены и на Променаде Бельзена среди альбедных костей и ирисочных крабиков, богатых белком семени.
Складывающиеся ветви тамариска, отяжелелые от крыс, наводили Менгеле на мысли о том, что он вступил в Концезону. Мгновение он стоял в тени древа, пригвожденный к кресту собственной жестокой выдумки.
Медочерп опустошил ведерко человечьих экскрементов на старый ебожезл, умирающий от оспы. Болезнь начала свою жизнь в портах Эфиопии над Египтом и спустилась щекотуном верлюдоеба в Египет и Ливию. Через посредство многочисленных носителей добралась до Персии прежде, чем миновать Афины и Средиземноморье. Ебучка неделю потел. Он возвел пустые глаза на Медочерпа.
– Тут чел горит, – крикнул Черп Фридриху Хайнриху Александру, барону фон Хумбольдту, скалолазу и мастеру невротической лихорадки.
Черп держал ведро вверх дном над этой дрянью. Похлопал по основанью, и лепеха говна шлепнулась на верхушку ебожезла, который лежал ныне, сложившись в предательском отчаянье, а руки его шевелились, как крабьеклешни, и хватали темную почву.
– Теперь усыпите его, капитан. – Черп разместил ведерко на земле.
– Здравомысленный человек, – произнес барон, намасливая «Миллиондолларовым Тоником Ауэрбаха для Волос» свои пейсы. Он покоился на веранде собственного коттеджа, удовлетворенно пыхая старой трубкой «
Обстоятельно жуя сэндвич с уолдорфским салатом, Экер незаинтересованно разглядывал старого еврея, который тщетно пытался прекратить дышать, тая дыханье. Время от времени еврей то и дело устремлялся ракетою к земле в урчаяньях костей и праха лишь для того, чтоб снова устало восстать и повторить ритуал.
– Прищепку на нос прицепи, – посоветовал Экер, пыхая послеужинною сигарой. – И заглотни галлон воды. – Мимо тащились узники из Бухенвальда и Нацвайлера, влача за собою тележки, заваленные телами, зелеными, как Венерианские Цари Лягушек. От бензольных инъекций в лоб позеленел бы кто угодно, блядь, смиренно заключил он. Посмотрел ввысь, на небо цвета сгнившего меда. – Мне все это фиолетово, – сказал он.
Он размышлял о том, что прудовая жизнь Биркенау постепенно становится до смешного экзотичною. Тридцать карандашно-худых женщин из
Не так давно группа польских матерей обнаружила гнездо бледных эльфов, укрывшихся на капустной грядке. Как только всем тщательно свернули шеи, эльфов облили виски и приготовили в соусе, густом от тинктур, снадобий и настоек. Детского корма они дали столько, что хватило на неделю.
