Хоррор от такого отмахивался: дескать китч. Но слова Королевны казались уместными для его нынешнего возвышенного положенья.
Он решил уйти, покуда братнина деменция еще обладала хоть толикой достоинства.
Он бросил последний затянутый взгляд.
Пред взором его в воздухе висел Хоррор, смотрясь до невозможности героично, его черные волосы изливали изобильный каскад гнилых фруктов под сливками, а сам он размахивал одиноким стиснутым кулаком, хватаясь за какие-то воображаемые снасти, и с его трепещущего надгортанника срывалась кода безумного злорадного улюлюканья, он же пригибался и делал ложные выпады своим тощим телом, как Даглас Фэрбенкс, или же Эррол Флинн в роли Капитана Блада.
Из-под руки, поднесенной рупором ко рту, сумасшедший голос Хоррора слетел вниз, будто из эфира:
– Я, блядь, лучшее сотворенное Господом Богом.
Хрустким днем 1944 года, когда и солнце, и луна одновременно делили голубые небеса, и мелкая планета висела над Аушвицем так низко, что можно было разглядеть, как на ее поверхности совокупляются мелкие бесы, Экер, чья веганская фигура возлежала на шконке, подпертая значительных размеров подушкою, отложил читаемую книгу («Сатанинские стихи» Салмана Рушди в переводе на язык графического романа, под редакцией Алана Мура) и переместил свое присутствие к деревянной двери барака.
Суматохе снаружи вполне удалось испортить ему сосредоточенность. Близнец провел длиннопалою рукой внутри своего пиджака от Армани и ощутил успокоительную рукоять ножа «Стэнли». Глаза его с ненавистью заморгали по всему участку.
Перед горящим
Экер шагнул дизайнерскими босоножками на красную глину (галстук от «Эрме», запонки Маноло Бланика, носки Умо, карманные часы Тома Биннза). Тут же к нему в костлявые объятья шатнуло двух пьяных эсэсовских мирмидонян.
– Ты не знаешь, – спросил один пьянчуга, воззрившись остекленелыми глазами в непостижимые черты Экера, – куда пошел ебаный еврей? – И он ткнул пальцем в грудь близнеца.
Экер, безмолвный, как могила Винса Тейлора, терпеливо ждал неизбежной соли шутки.
– Он нахуй пошел! Понял? – Палец в грудь Экера он вжал с некоторой силой. – Понял?
– Я жил среди зверья, – выдохнул Экер.
После секундной паузы оба эсэсовца расхохотались.
– А то нет. – Они похлопали его по тощей спине, расплескав корнеплодовое пиво домашней возгонки на рукав его пиджака. – Но теперь-то вернулся домой.
– Мы еще поглядим, – изогнулась кругом голова Экера, – на то, что увидим. – Его вниманье уцепилось за органную трубу, а не человека с распухшими ногами: тот, голый, ковылял по глине к ним от пояска буков.
–
Экер зафиксировал, что человек – в неудовлетворительном состояньи пропитанья. Очевидно, Смеголовый не принимал свои «Боб-Мартинзы». Выглядел он так, точно месяц провел на старой перуанской марширующей пудре.
Из умирающего исторгся поросячий визг. Тело его было отчасти скелетом, худые руки – сине-красны, зелены и кровавы. Он хрюкнул, и бесстыдное чмоканье его десен, сосущих воздух, прозвучало щелкунчиком. На запястьях его виднелись следы оков. А ноги были вовсе не человечьи. То были ноги слона.
Даже забывчивый Шняжка желал бы себе таких невообразимых древесных стволов, на которых можно переносить его величественную тушу. Случая эмболии хуже Экер раньше не видел.
– Шапки долой! Шапки долой! – Ритуальный вопль двух эсэсовцев продуэтил с фривольностью, непостижимой для нормального человечьего мозга. Близнец почесал голову. Зверские жестокости, невообразимая порочность и мерзкие случайности были здесь таким общим местом, что письмо домой писать нет смысла.
Умирающий остановился перед Экером, бессловно воззрившись. Личинки уже кишели в ноздрях его.
– Оправить лицо, – предупредил Экер.
Человек рухнул. Экер увернулся от его тщетно трепетавших рук-палочек. Казалось, человек растаял по всей глине. Тело его вдруг лопнуло настежь. Куски внутренностей лежали, дымясь, свернувшись снаружи его живота.
На расплескавшихся органах были видны следы укусов.
Вот это для Экера стало новой тайною – полигоны убийств Биркенау предложили ему еще одну загадку на исследованье.
