Жанн Моро и мать ее Кэтлин Бакли, «девушка Тиллера» из Олдэма, отправившаяся в Париж танцовать с Джозефин Бейкер в «Фоли-Бержер», да и сама Бейкер – всех троих женщин я в различное время привечал у себя в постели.
Когда я занимался любовию с Моро?
Пока она снималась с Орсоном Уэллзом в «Полуночных коло колах».
И пускай те, кто владеет каменьями лунного света, утверждают иное.
Зверь вскоре сокрылся во внушительной конструкцьи «Звукового Зданья» – сего акафиста Електричеству и поимщику Ефира. Без него роль моя в исторьи была б не столь значительна, и я был бы привольно открыт для хватки Эоно-людей.
Вошло солнце, и туман обернул зданье, сокрыв его от взоров моих. На краткий промежуток времени туман стал так густ, что я проинструктировал кошачию свою лапу – Томми Морэна – следовать впритык ко мне, с факелом, держимым так, чтоб пылал он непосредственно над моею главой.
Под моими осапоженными ступнями ощущал я, что булыжник уклоняется влево и вниз на некое расстоянье. Мы шли маршем дальше. Иногда некая часть дороги все равно вдруг возникала вновь, уходя на много миль вдаль, сияючи, яко стеклышко либо всплеск отложенной жизни в столбах света.
Со временем миновали мы отрезок недавно возведенных «викторьянских» городских особняков, первоначально предназначенных для семейного проживанья, однакоже теперь размещавших в себе подобных БКЯ Джоуду, Рэбу Батлеру, Ричарду Димбли, Элизабет Барнетт, Ивлину Уо и Эдит Ситуэлл, а также парад лавок с металлическими шторами, запертыми на чрезмерные засовы (ибо маршрут наш хорошо пропагандировался). Моузли сызнова расположился во главе нас, и мы продолжали извилистою чередой, что проходила под мрачным тленьем галогеновых фонарей. Но шагаючи (столь часто, сколь мог я поддерживать положенье свое в бурливом сем строю) споро за Имперским Озуолдом – каковой для всех в те поры выступал вдохновителем будущих дисциплинариев и диктаторов, – полагаю, я усиливал собою более романтический образец для подражанья молодежью.
– В память об Енохе и Илии, приуготовьтеся сделать выпад серпом своим, – рассмеялся Моузли, умело продаваючи мне свою шутку. К сожаленью, гумор его пропал втуне для фашистов, подобострастно раболепствовавших у него за спиною, вздымая ввысь факелы свои, грегоча во своих требованьях убийства, тако-же и Обманства.
– «Пощады нет!» – и Спустит Псов Войны[32]. – Сие произнесено было столь тихо, что сомневаюсь, кто, окромя двоих из нашей компаньи, сумел бы присовокупить имя к родоначальнику сих слов. Артур Честертон прикинулся в велюровую федору без малейшего намека на иронью и попробовал сокрыть предательские движенья своих губ за подъятой к ним кружкой «Аббатского эля», врученной ему, как я сие отметил, мгновеньем раньше Мораг Худ.
Чёрчиллианская решимость написалась на лике его, что я пометил себе для грядущих справок.
В сем, как и иных вопросах принципа и пониманья, не поебать ли мне на то, как относятся ко мне «официальные лица» либо «власти»?
Николи не кроился я по малой мерке, зато всегда бывал себе на уме – никто в мире сем не был выше меня и редки были ровни. Люди гнутся тудой и сюдой, сообразуючись с прихотями своекорыстья, либо связывают их ограничивающие нравы равных им, либо же, говоря попросту, обобщенные условности времен, в кои живут они.
Я столь же далек был от сей бессмысленной шрапнели мысли, сколь еврей от человека. Стоило отверзнуть мне уста, как из самого сердца моего не раздавалось ничего, лишь хладная правда одна, лишенная предубежденности.
Задним числом я ни о чем не сожалею – я и есть лорд Хоррор.
Вот меж нас в единое мгновенье вскочил нарколептический нахлыст нежданно липкого тумана, и я слепился, клянуся своей кровию, опасаться козней и происков.
Даже поверх перезвона с колокольни слышал я определяющий хлоп и топ дальнейшего еврейского крючкотворства. Небо тяжко падало обещаньем неистощимого сокровища, а резкий ветр овевал нас, бомбардируя Моузли свежими кусочками «Марципанового Вжика», «Коричного Кекса Полумесяц», «Ведьмовскими Бисквитиками (апельсиновыми и шоколадными)» и мелкими глобулами «Крэма Чорная Магья».
С усильем приподнял я главу свою насупротив сего натиска, рассчитываючи – со всем гомоном, снисходившим с высот, – узреть, как в тучах плывут евреи, однакоже с уныньем вынужден был осознать, что в виду моем не было ничего, окромя пса Мессершмидта, чьи переполненные ятра тестикул свисали голубым и зеленым по левую сторону рта его. Громадный, до синяков избитый фаллос болтался на противной стороне его челюсти, выталкиваясь из глотки, аки круг собачьей колбасы.
Я навострил разборчивое ухо на предмет прибывающей штукенцьи. Источник аплодисментов, кои слыхал я уже и раньше, по-прежнему был на несколько миль в отдаленьи, делая вычислимым тот факт, что в меню сего потупленного дня отнюдь не один токмо стакан «Жемчужного ячменя».
В щеку мне ударила чешуйка сливок, и я стер с себя ее отвратительное присутствье. Я подозревал, что поступила она от пса Мессершмидта.
