Промаршировали мы еще милю, и тут Томми Морэн, ныне чуть приподуспокоимшись и по-прежнему защищаючи мне спину, вдруг всех нас остановил внезапным своим выкриком. Туже сжимая толстый свой коптящий факел, он указывал на перемежающеся видимую громаду крупного зданья.
– Так-так, – расплылась по устам его широкая самодовольная улыбка, – вы токмо гляньте!
От канючки терплю я позор.
На меня сеялись еврейский «Имбирный Восторг» и палево «Ирисочных Ирисок», я ж меж тем боролся с порывом разразиться Обюссоновою прозой. Вместо ж сего стал смотреть я на кунштюки Томми с кривоватым предвкушеньем и держался при сем прочно, не закрываючи ни одну из возможностей.
– Я веду порочную жизнь, – пока мы стояли и слушали, радуясь передышке, откинулся на каблуки обувки своей Томми. – Так говорят. – Он поместил пеньки перстов своих на шуйце в ремень своих скоб. – И вот ето подводит меня к сей скинье мандавошек в сей благостный день.
Я привык уж к загадочному, не сказать еллиптическому диа логу. Похоже, то был принятый у фашистов кодекс – дабы смущать оппозицью свою и держаться на шаг поперед ея. Сию фашистскую идиосинкразью я принимал и разделял целиком и полностию. Она устраивала мою персону и умонастроенье, как бритва рану.
Я стоял на своем, взыскуючи предательства, но Томми держался ровно, подразумевая, что следует поддерживать состоянье готовности. На сей день мы достигли цели нашей задачи.
Поскольку Моузли, казалось, столь же удивлен, сколь и я, я отчасти расслабился и вернулся вниманьем своим к домовой твердыне, как раз когда рассеялся туман.
И поймал себя на том, что стою лицом к лицу с одним из страннейших зданий, что когда-либо открывались взорам моим. На миг я уж было поверил, будто гляжу на «Сумасшедший Дом» на пляже «Блэкпулское наслажденье», токмо сооруженный в гигантском масштабе. И точно, верхние уровни зданья заслонялись от взора моего тучами насыщающегося зеленого пушка.
Ныне могли мы различить врата кованого железа, над коими вывеска извещала нас и прочих мародерствующих, отирающихся и шарлатанствующих, что стоим мы пред «ГРАЧЕВНИКОМ», легендарным обиталищем евреев, где размещались избыточные бессчастные люди народа Израилева. То был дом для жидовской общины с Семи Циферблатов и мириад пейсатых хасидов из синагог Биккур-Холин и Талмунд-Тора. Зданье представляло собою одну из известнейших достопримечательностей Сохо – кишащую салокипящую мешанинную трущобу, известную всему Лондону как рассадник семитской заразы.
Возведенный вослед бубонной чуме, с самого начала своего «ГРАЧЕВНИК» был самостройным якобитским бельмом на глазу. Уильям Блейк первое виденье свое поимел, отдыхаючи на его дворе: яблоневое древо, украшенное трупами горящих ангелов. Вскоре после того он узрел лик Божий, прижатый к окну собственного его дома на близлежавшей улице Широкой (ныне Бродуик-стрит).
За прошедшие с той поры годы здесь обосновались евреи, занявши собою сотни крохотных деревянных комнат, пристроенных наобум к его основной конструкцьи былыми жильцами. Употребленье такое привело к тому, что его стали называть «Конурами», и сие стало первым из многочисленных его прозвищ. Комнатенки были населены исключительно еврейскими семействами, а у всех не-евреев дом был известен как «Псарня». Николи подобное трущобное извращенье не могло называться домом никем, окромя поистине обездоленных.
По долгу Чести и Совести, с Брилькрэмом и Крэмовым Маслом Дикого Корня, переполняющими бурю гребня моего, встал я в архи-нацьоналистском почтеньи пред причудливою архитектурою «ГРАЧЕВНИКА». Описанье «Диско-Готик», опять же, ей-мое чувство гумора, представлялось мне наиболее уместным. Вот была идеальная Твердыня Жида – Дом, Который Построил Джек, – со зловещим фейским свойством у ея косоглазых щипцов, сюрреальных помоек и псарен.
Мы подступили к его плотной громаде на несколько сот ярдов. С возвышенной дороги открывался нам поверх громадных внешних стен с контрфорсами вид на его вымощенный камнем внутренний двор. Там же творились тягость и провокационное таинство, и чрезмерно темные тени выдающеся перемещались в зараженном свете. По углам двора халтурили заскорузлые мертвые древеса, а по мере того, как туман испарялся промежду кованых врат, к коим мы вскоре сгрудилися, у меня возникло ощущенье, что во дворе сем стоят сотни, спеленатые и безмолвные, яко Близнец Эйфекс и Пластикмен, таясь от меня, желаючи укрыться, толпясь приложиться к рукам.
С подветренной его стороны видели мы, что стена сложена из циклопического камня, добрых ста футов в вышину и увенчана тяжелым парапетом, что выступал ребром над двором. Доступ на стену сию осуществлялся бесперильными пандусами с деревянными ступенями ошуюю и одесную от нас. Вот приметил я, как Томми Морэн взбирается по сим ступеням изящным обезианиим перемещеньем, как бы подтягиваясь по откосу неимоверного утеса. Пряди тумана липли к его фигуре, а он подтянулся на гребень стены и миг покачался там, факел свой держа непосредственно над двором, затем повернулся и закричал нам:
