Некролог – Зеленый Змий Аушвица – протащил свое двухсотфутовое анакондие тело сквозь жалкие хибары той проклятой конурбации. Поистине ль мог я видеть, как мелькающий хвост его исчезает в Бараке 12, а презлая глава его выныривает из Барака 30, в полумиле оттуль?
Естьли токмо застанете меня во дреме, сообщаю вам я, бродящим под популярными облаками жатой черники.
Неотесанные помыслы и ярые силы – вот состоянье мое. Я знаю, кто и что аз есмь, на что способен я – на хладное убийство и боль, что не сравнятся ни с чем, испытуемым допрежь.
Я прошептал:
Спасаясь бегством от Зеленозмия Некролога (прозванного так Пастором Химмлером), смешанная кучка чад бежала, куда глаза их не глядели, ко мне по широкой травянистой медиане, украшенной азальями и живыми дубами. Меня они миновали поблизости, и я мог разглядеть осколки стекла, торчавшие из их обнаженных тел. Члены
«Мотив о покойном лорде Эссексе» Джона Доуленда я слышал Вдали так же уверенно, как сам был лордом Хоррором
То был еврей – вечно он пытался кого-то обвести вокруг перста. Безо всякого ритма в походке еврей не мог Свинговать, даже естьли на его ебаную шею повязать вервие.
Новая часть Некролога явилась на открытый свет, елозя и ерзая с ликованьем в мерзкой грязи Аушвица. Крутился он, багровеючи от ярости, злорадствуя густой охряною кровию, что бродила в лучах солнца – очертаньями игуан, саламандр и именинного торта. Гроздья протекающих влагалищ и вздроченных хуев брызгали и сияли на спине его – взаимо действуючь друг с другом в чудны́х половых актах. Внутрь, наружу, внутрь, наружу, блядски омерзительно, и я отвел взор свой, слыша лишь открывающий рев заполняемых дыр, наб рызг амниотических жидкостей да похвальбу пустых труб.
Я зрю кровь человечьих существ, пролитую мильоны раз снова и снова. Генетически ориентированные гуманитарные науки в действьи в виде кошмаров, исполненных хаоса и преступленья. Генетики, антропологи и психиатры выскользнули из грез в глубокий сон живых агентов зла.
Привставши на цыпочки до полного своего роста, я остановил одного пробегавшего мимо ребенка – подростка – и вгляделся сверху в его гетерохроматическье глаза. Какой-то миг я изучал наследье его лицевых морщинок.
– Цыган? – спросил я его.
–
–
– Мы желаем, мы хотим – размножаться, – пробулькал он и отобедал, кровоточа, на колена, едва не раскроив меня громадным осколком стекла, выступавшим из его груди. Сильно он не кровоточил, ибо лишен был крови уж много часов тому, и я с теплом покончил с его агоньей.
– «Лишь тот, что был до крайности уязвим и чувствителен, может стать до крайности хладным и жестким…», как Гёте сказал Римеру, ты что – не знаешь?
Оседлавши его, с лезвьем моим, капавшим наземь, я щерился в ответ ему в лицо, яко Хоррор-Текстуралист.
– Умирают все животные. Наполеон умер. Был ли Наполеон животным?
Разумеется, он мне не ответил – в запасе у него не было достаточно времени на размышленье о сей загадке, он ныне держал курс на
Оставивши оракула его щебетаньям, я скользнул по Железным Людям – парням размером с пудинг, сработанным из хрома, пластика и железа: их псориазно-красные лив рейнопеченочные очи николи не упускали ни единого тонкого наме ренья злокозненности Некролога, окормляючи Зеленошкурого прочь от моего суматошного присутствья.
Моего вниманья не избегло, что они – криптоклоны, смоде лированные на манер пупсоликого
По всей етой области Железных Людей развозил миниатюрный локомотив Круппа. Товарные вагоны петляли меж зеленых бараков. То и дело железная дорога проносила его мимо бодрого краснокирпичного крематорья и потоков алкогольного пойла, что часто заливали штабели канистр «Циклона» (изготовленных «Дегешем» – подразделеньем «ИГ Фарбен»), разбросанные по всюду.
– Видите вон?
Я перевел взгляд ниже, на обладателя сего тихого голоса. Костлявым пальцем Анна Франк привлекала мое вниманье к фургону, наполненному тусклыми стеклянными банками.
– Слабоумным личностям изымают мозги и изучают их, – сказала она. – Их можно видеть вон там, за стеклом, они замаринованы в патоке.
