Как и ожидал я, на меня не обратили ни малейшего вниманья, слова мои несли в себе не больше мощи, нежель жужжанье кротких пчел либо рыдающие гимны «Гомофонических певцов Клитеро».
Когда уходил я, Хейдрих их хлестал – и взрослых, и детей, – доводя до исступленья ритмической гимнастики: отжиманья, аеробика, бокс с тенью, жом тяжестей, разминка. Плотского цвета упражненческий пар кипел на тех голодающих вахлаках. Так и двинулся я дальше.
– Когда Личности Диаволом низвергаются в Припадки, где глаголют они о разном, о чем впоследствии у них не остается даже памяти, либо же когда пытают их жестокие Диаволы, дабы вызвать у бедствующих Страдальцев кошмарнейшие Оры, сие есть еще один знак Одержимости злыми Духами: Коли все сие сходится в означенных Лицах воедино касаемо того, в чем Вопрос, мы можем, стало быть, заключить, что сие суть Дэмоньяки: А ежели так, ни единый Присяжный не может с чистою Совестию смотреть на показанье такового как на достаточное для лишенья любого Человека Жизни его.
Размечая такт Мертвых, тот зверь благородный, коим был я, сбился. Под музыку «Шкатулки Савояра»[42] я суетился и спотыкался, все существо мое отвергалось меланхольею.
Обдуманно заговорил я сам с собою:
– Я никогда не лгал – ни разу в жизни – а больше, сударь, никакой пользы я вам не принесу.
Он явился.
Кто?
Сам.
Я встречусь с ним лицом к лицу. И вот подставил я свой профиль для инспекцьи.
Землю усеивали разбросанные игрушки, и ступал я, как будто был в грязевых траншея Крымской Татарии[43], стараючись не топтаться по скакалкам, диаболду, воланам и ракеткам, кнутикам и волчкам, а также злато-серебряным шарикам, кои все ныне задерживали мое продвиженье. Больше всего тревожили меня на сем отрезке Пасхальные Яйца, еще теплые (знал я) из гнезд в курятниках по долгим орхидеям и окрашенные кофием, некоторые – кошенилью, поблескивавшие мне в веселии своем. Когда скорлупа их трескалась, содержимое их поедалось на обеденных пикниках.
Из сумрака ко мне обратилась молодая женщина, заговоривши наглою губою и требуя поцелуя. Я польстил ей тычком в рыло и продолжил путь свой.
Затем раздался голос легенды.
– Услышь, как говорю я.
Я тут же понял: Царь Грех Нахренбте, Жидожог, пустился в свою Слежку.
Ни голем, ни киборг, но живое существо, вылитая копья Пантагрюэля, сего гигантского отпрыска великана Гаргантюа. Выжил ли он в сем месте дольше любого иного двуликого? По секрету слыхал я множество историй о Большом из Сохо – и вот ныне крик его вышиб из меня весь дух мой.
– Нет той горы, на какую не мог бы я взобраться – отыщи мне гору, и я найду время.
Я видел, как выбирается он из теней впереди меня, неся шестерых своих братьев и сестер, аккуратно заткнутых ему подмышки. Даже не вспотевши и почти мгновенно он едва ль не вообще преодолел дистанцью, нас разделявшую, и сложил подопечных своих в лохань.
Он подцепил двух нагих евреек, сметши их с ног их своими лязгающими иглоострыми зубьями, и духом проворным шагнул к битумному котлу, а они привольно болтались с челюсти его. Самомалейшую женщину он отшвырнул от себя в свободное паденье тряпичной куклы.
Она приземлилась прямо на вершину трубы, провалившися в ея раструб без единого слова. Оставшаяся женщина ненароком выскользнула из зубов его и пала наземь. Едва ль пропустивши такт, Жидожог закатил глаза и накинулся на нее, раскалывая ее надвое громадным своим хуем.
– Рад, что жила ты и умерла с радостью, и я возложил тебя наземь с ентузиазмом. – Он ябал ея с ревностию псины в течке, таская труп ее полукружьями, и предприятья его возбуждали тучи чорнаго пепла.
Все завыванья на воздусях и оживлявшие отрицанья техники явилися с его Мефистофелевым представленьем, и я видел, как зеваки трепетали от ужасов, многие неприкрыто плакали и испускали отходы.
– Как боги, убивать мы будем вас забавы ради. – Треснувши широкою ухмылкою, он склонился и изъял то, что от женщины оставалось, из-под себя. Скормивши неопределенную порцию тела ея себе в пасть, он храбро зажевал. В обстоятельствах сих, подумал я, уместно, что еврей пожирает еврея. – Смерть – единственное, отчего жизни наши стоит проживать, – рек он между кусками, и кольца завитых локонов его метались по хладным его чертам, а жвалы его сияли красным. – Вид смерти как суров, так и мягок, и все слова смерти мрачны и сладки.
Какая правда.
Зубы мои ноют от бремени жизни. Я истекаю семенем почасово, поры тела моего гноятся соком. Лишь
Ибо что есть сей мир, как не иллюзья, возведенная Поглядой-в-День из невежества и самодовольствия. Мы измышляем сии адские места ради раздутья собственной тревоги – дабы обратиться ликом своим к так называемой воспринимаемой реальности. Что еще могло бы объяснить Аушвиц как нашу избранную таску Грустного Понедельника, а нескончаемое присутствие Хитлера – как самую узнаваемую фигуру Двадцатого Века?
