– Ты… – подавал он знак какой-нибудь невезучей юле жизни, – …и ты… – показываючи на женщину с текучими, легкими, привольнолежащими массами злато-бурых влас, чей рот лепил собою безмолвный вопль, – …и все вы до единой… – Он взмахивал дланью своею всеобъемлющим округом: – Сквозь гнев свой я видел кое-что весьма прекрасное… – Зеницы его сужалися, а руки потиралися друг о дружку, яко независимые живые твари. – И по-прежнему утешает меня то, что и сквозь гнев свой я не прекращаю смотреть, и сегодня ВЫ все увидите своего достославного Творца. Сие вам я гарантирую.
И когда в итоге Грэбер информировал их касаемо точных даты и времени их казни, ужас их возжигался рацеями его, а телесные их защиты вдруг очищалися, и поток менструальной крови становился потопом.
Клянусь, каракатицы и колюшки елозили в той крови, бияся на земле в погоне за воздухом. Женщины тогда истошно голосили и лихорадочно топтали их – размалывая рыбу вместе с кровавою землею.
–
Греза моя нарушилась.
Куснувши гласом своим за «
Мотивированная православным етикетом, шайка шоколадных шкилетов слетела наземь – их еврейские кости яблочно-зелены и горчично-рвотны, и смердят крепким кентским элем. В ферментацьи своей они пробулькали мимо меня.
– Стоните выше, – похвально окликнул я их вослед.
– Тумпити, тум, тар-ра!
Сведшися к минимуму, оставляючи узел небеснокостей, ко мне приблизился одинокий скелет. Шоколадное лицо его было крупно, без жира, но почти что негроидной кости, и мрачный капкан пасти его являл сколотые зубья – и острые притом. А когда он подался ко мне, дыханье Аида автолизно меня обволокло.
– Евреи всегда будут в первых рядах; потому что мы евреи. – В лаконичном гласе его слабейшим огоньком мерцало удовлетворенье, и я глянул на него искоса.
Его рьяные кости смиренно ковыляли предо мною, со многими настоятельными коленопреклоненьями, и я ощутил, что в предшествовавшей ему форме дремал полиомиелит; мыслящий в согбенной палочной решетке его беглых ног.
– Нас, евреев, пропустили сквозь каландр. – Вновь он настропалил мертвые свои уста на беседу. – Я был худ, когда пришел сюда, а теперь я скуден.
– Готов признать, в том, что ты говоришь, может кое-что и быть. – Таковое состоянье его, догадывался я, выставит меня в скверном свете.
Есть одна старая притча, коию всегда невредно пересказать. Подходит скорпион к бурной реке. Заискивающе останавливает лягушку и просит переправить его на тот берег. «Чего б нет?» – любезно отвечает лягушка и, посадивши скорпиона себе на закорки, пускается вплавь. На полдороге скорпи он жалит лягушку. Смертельно отравленная, та поворачивает голову и говорит: «Теперь мы оба утонем. Ты зачем сие содеял?» А скорпион отвечает: «Ибо такова моя натура».
– Николи не подписывался я на – и не расписывался против – убежденья моралиста, что будто бы в конце неким манером, живые или же мертвые, мы суть одно, – сказал я лязгающим костям. Я, стоявший в грязевых болотах Фландрии и вращавший Жернов Диавола, знал себе цену.
– Сие ничего себе так точка зренья, но она жестока, – со вздохом заключил скелет, подведя свое ученое чело на дюймы к моему лицу. И вновь потянулся я к своей бритве.
– Тогда я задолжал тебе смерть. – Произнесши сие, я отрычажил и резанул бритвою своею поперек костей его шеи, предоставивши ему дурацкое помилованье и отделяя главу его со стойкостью боли, коя все перемелет.
– Испробуй сам. – Хоррор
– Где же ложка. – Еврей
– Я б еть тебя не стал. – Хоррор
– Ты выеб меня дважды. – Еврей
– Я б в третий раз ябать тебя не стал. – Хоррор
– Не знаю, хочется мне жить иль нет. – Еврей
– То в дверь к тебе грядущее стучится. – Хоррор
– Да что ты говоришь. – Еврей
– Вбей в воздух гвоздь и повесь на него мой портрет. – Хоррор
Еврей боролся, аки крыса, загнанная в угол, но в конце концов он скверно счелся мезальянсом с моим правом на близкородственное сходствие, и вот уж я его демонтировал до предметов первой необходимости, дозволивши и утихомиривши все бессчетные молящие голоса в нем до тихого шопота. Наконец он сказал:
– Благодарю вас, сударь. Агонья утишена.
Дланями, благоприятствовавшими пламени жизни его, я вырезал его шоколадный язык. Поднеся его к своим устам лихоманки, я пожевал его какой-то миг и сквозь чавк свой проговорил:
– И я желаю вам приятного дня, сударь.
Николи не быв тем, кому наливают Братину любви (в отличье от вас, сидящего дома в безопасности), я бросил яростный взгляд на сию Жидскую кость, столь довольный зрить в элегьи великого Мертвеца.
