Физически дергаясь под хлыстами охранников СС, паническая толпа, судя по виду, Чорных Чучелок, облаченных в красные пиджаки и брюки в чорно-белую клетку, вдруг возникла средь нас – они бегали наперегонки повсюду и путь держали, вне всяких сомнений, к
Каждое чорное лицо, казалось, движется с громадною скоростию. Наружная часть толпы прыгала в огромную огненную яму, что рвоподобно гнездилася вкруг маленького красно-кирпичного крематорья, и выпрыгивала из нея. У ног их ревели искры, кармазинные пыхи воспламеняли вампон их влас. Дюжина Чорномазых отделилась, и я последовал, не меняючись в лице, за их ритмичным гимнастичным подпалом, покуда исчезали оне в мерцающей красной дымке Жабьей Воли – центра Аушвица, – и долгие дорожки жира сцеживались с их жарящихся мяс.
В том и была моя ошибка.
Я вижу грязь, и всё есть Миф.
Красные пиджаки были кровью, сбегавшею по обнаженной их плоти.
Клетчатые брюки – полосатыми измаранными одеяньями, повсеместными в лагерях.
Чорные лица были жарящимися физиономьями евреев, выживших первый натиск крематорского пламени.
Косматые волосы – густым чорным дымом, вскипавшим от еврейских черепов, а широко раскрытые очи, что лопались, покидали лица уже мертвые.
Придавать романтический, сиречь абсурдный глянец подлым событьям, развертывавшимся окрест меня, было в моей натуре, и естьли я отклонялся в сторону дурновкусья, сие никак не могло сравниться с истиною сего места – не игнорируя и Примо Леви, сего самоубийственного ебучки.
Вот оно.
Вкруг меня на бессчетные мили раскинулся Аушвиц: террасы, улицы и фабрики, – и сквозь них все вилась красная трасса, ведшая к ГИГАНТСКОМУ крематорью: «АЛМИНА»[52] – имя ея натрафаречено было на ея стенах. Сие нечестивое присутствье выстроили, дабы пропускало через себя мильон евреев в день, и оно затмевало собою все остальное в лагерях, смотревшееся положительно карликовым, – намного больше «ИГ-Фарбеновских»
Сравнить ли мне его тревожное присутствье с художественным твореньем Пиранези либо холстом кисти Джона Мартина? Его окружал нимбом Бычий Пламень, и я николи не видал, чтобы смазанная краснота небес так походила бы на палитру художника. Синь и зелень, желть – высвечены до слепоты и залачены еврейскими культурами, они сходили с сего холста растекающеюся радужною аркою, творя в небе протечку еврейского йогурта.
– Подобное Знанье изначально – от Сатаны и, как знать, может быть Воздействьем неких старых Чар. Отнюдь не есть невозможно, однакоже Противуестественное Знанье такое сперва является Пактом с Диаволом и развивается далее сукцессиею с их Потомством: и прозренье сие имеется противу их Воли и Наклонности, Многие таковые, подозреваю я, Невинны.
Моузли располагался в режиме барона Корво. Посему я заговорил непосредственно с Томми Морэном и протчими, не сводя настороженного ока с магнетитового крематорья. Мне стало известно, что он и его группа фашистов и впрямь бывала в лагерях значительно дольше, нежели я. Артур Честертон уступил перст еврейской матери – злобной Ксантиппе, – Джон Бекетт подхватил временное пятно нейрофиброматоза на лицо, а Мораг Худ прошептала мне, что опасалась, будто подцепила бегучие булочки, кои могут не дать ей рожать детей после того, как она выйдет замуж.
– Мы пали в гадючье гнездо евреев, – безропотно молвил Томми. – Выбраться отседова будет лишь Диаволу по плечу.
Я к сему мигу уже стал полностью полагаться на Томми – он служил очесами у меня на закорках.
Как я записывал уже, Томми, некогда котировавшийся и одно время чемпион Королевских ВМС в среднем весе, как никто иной успокаивал, естьли выступал на твоей стороне на случай какой бы то ни было драки. То был доказанный факт, проиллюстрированный мне многие, многие разы.
Воспоминанья о давно минувших временах по-прежнему обитают во мне.
Случилась ночь в Ормскёрке, когда Томми поворотился ко мне – а мы с ним вместе пред митингом выпивали «Хмельную горькую настойку Обадьи» в «Голове королевы» – и произнес:
– Почему вы не рассказываете все, как оно есть? Посему покинули мы паб, унося с собою пивной ящик, коий использовали в виду нашей импровизированной платформы. Ящик мы разместили на широкой прогулочной дорожке напротив, и я применился к разговору, привлекая вниманье к нужде остановить нарастающий коллапс хлопчатобумажного текстиля. По всему Ланкаширу закрывались мануфактуры, и все боле и боле британского капитала влагалось в Бомбей, Мадрас и Калькутту, где стоимость производства составляла лишь долю ланкаширской.
