Один за другим негритоиды повторяли это действие, вытаскивая из кожухов все новые кожи. Затем они расселись на палубе, скрестив ноги, ввели вялые кожи себе меж металлических челюстей и принялись из надувать.
В 8 утра вторника лорд Хоррор проснулся от известия, что его наградили орденом Британской империи. Диктор «Радио Би-би-си» зачитал краткое бесстрастное заявление, извлеченное из списка Премьер-Министра, который чуть раньше передала Королева. Почти незамедлительно в порчфилдскую квартиру начали прибывать доброхоты и телеграммы.
Позвонило телевидение «Гранада» и спросило, нельзя ли взять у него интервью. Можно ли немедленно отправить к нему съемочную группу? Оговорив гонорар, Хоррор согласился. Он позвонил своему начальству на «Би-би-си» и сказал, что выступит со своим заявлением в собственной радиопрограмме в час дня.
У парадных дверей толпились репортеры, и Менгу пришлось покидать квартиру через мусоропровод, чтобы заняться делами в «Чайной Менга и Экера» на Динзгейте. Рассчитывал вернуться он вскорости.
Утром у Хоррора не было времени расспросить Менга о Хитлере непосредственней. Чтобы уж наверняка, близнец первым делом позвонил своему информатору в «Мидленде», и ему сообщили, что сеньор Росса не строил на день никаких планов, за исключением одной встречи в десять утра. С известием о Награде, при полном внимании всех национальных средств массовой информации лорд Хоррор не сумел позвонить Россе и условиться о собственной встрече.
В раздражении он бродил по квартире, готовясь к своей речи. Он решил, что чем быстрее развяжется с прессой, тем будет лучше. Игры в неуловимую недотрогу лишь продлят их внимание. Он распорядился, чтобы Экер их впускал – группами каждые пятнадцать минут, – после чего уединился, дабы привести мысли в порядок.
К 12.15 все было кончено. Газетчики разошлись. Так, чтобы не слышали телевизионные техники, до сих пор собиравшие оборудование, он позвонил шефу полиции Эпплтону.
– Джон, старина, вы слыхали новости?
Эпплтон ответил, что слыхал, и поздравил его.
– Прекрасно, – сказал Хоррор. – Случилось раньше, чем я рассчитывал. Это может оказаться весьма к нашему благу. Мы не может себе позволить упускать такую возможность. Я предлагаю следующье: сегодня днем вы придете ко мне на программу и ясно изложите связь между этой наградой и нашим отношеньем к закону и порядку.
Говоря политически, это может привлечь к вашей политике лишние голоса и повлиять на ваши отношенья с комитетом «Сторожевой пес полицьи». Можете вообразить, что намерены сделать с этим сюжетом «Вечернье новости» – вся первая полоса, как мне подсказали. Я знаю, они уже у нас в карманах, именно поэтому я им только что дал очень позитивное, жесткое интервию. Сказал я им, по сути, что если мы сумеем предоставить вам больше власти, которая вам, очевидно, нужна, еврейские подонки вскоре окажутся выметены с улиц Мэнчестера.
– Вполне, – согласился Эпплтон, – хотя меня в той же мере заботит избавление всего города от порнографов, этнических меньшинств, тех, кто не ходит в церковь, и леваков.
– Ну вот, пожалуйста, – пропел Хоррор. – Можете изложить это в контексте нашего сегодняшнего интервию.
– Это мне понятно, – своим ясным выговором рядового человека произнес Эпплтон.
– Еще б не было, старый вы чертяка. Вы такой же гад, как и я! – расхохотался Хоррор. Он мог себе представить начальника полиции вот в этот конкретный момент: ерошит руками темно-русые встрепанные волосы своей бороды – такую причудливую бессознательную привычку он являл, когда его захватывали события, требовавшие активных действий по вопросам нравственности. – Скажем, в половине третиего? – стоял на своем он. – Мне говорили, что программу продлят дольше обычного срока в три, поэтому у вас будет чистых полчаса в эфире. А после нажремся – обмоем награду.
– Буду вовремя, херр Хоррор. Благодарю вас. – Эпплтон повесил трубку.
– Великолепный человек, – сказал лорд Хоррор.
У себя в ванной Энкарнисьон Росса снова боролся со своим отражением. Он заимел привычку бриться воском для депиляции, что оказалось процессом долгим и мучительным. Ночью он удалял почти все изначальные пробку и воск из своего фальшивого носа, и Разящая Рука пожирал остатки с ломтиком горгонзолы.
Энкарнисьон отошел от зеркала чисто выбритым, за исключением усов, после чего, бережно держа Старину Разящую Руку в объятьях, голым шагнул в бирюзовую ванну «Хабитат» в форме лебедя. Ее окружал широкий бортик плиток из стеклянных осколков и керамики, откуда били миниатюрные фонтанчики, окутывая его своими каскадами. Он плавал, а вода пенилась чистой голубой газировкой.
Он выпустил из объятий Старину Разящую Руку, и тот полежал томно с ним рядом, после чего нырнул прямо под воду. В миг редкой интимности он принялся нежно чесать ему спину. Член взялся покусывать его, и крохотные уколы его зубов вызывали рассчитанный экстаз. Вскоре лоскутное шитье боли, от которого по всей коже Энкарнисьона побежали мурашки, завершилось, произведя роскошное и чувственное воздействие. Он почувствовал, как Старина Разящая Рука отвердевает.
