Его насторожил щелчок вскрытой где-то в тенях дубинки третьего лягушатника, и он опрометью развернулся. Из алькова в стене, который он проглядел, медленно выступала массивная фигура лягушатника в резиновом костюме – свою дубинку он держал под боком наготове.
Они сошлись воедино, но лягушатник не успел ничего свершить – Максимум Хоррор махнул своею бритвой низко, легко вспоров промышленную резину и тестикулы великана. Головой Хоррор отпрянул, а лезвие продолжал вгонять глубже. Кровь брызнула мимо, а сорванная с места мошонка намоталась ему на кулак, мягкая, как орхидеи в росе, холодная, как ледяные мятные джулепы. Великан сложился впополам, его высокие каблуки из-под него выскользнули, и Хоррор подался вперед. На ухо лягушатнику он интимно прошептал:
– Свежо, как только что испеченный хлеб, или как?
Слагая уста в один кошмарный безмолвный вопль, лягушатник поглядел прямо в лицо лорду Хоррору. После чего тот распахнул собственный рот и всосал голову его вовнутрь.
Он фыркал и стискивал лошажьими своими зубами потный лоб. Зубы он вгонял все глубже в кость. Обхватив нижними зубами подбородок лягушатника, он вяло облизнул языком заключенное лицо, после чего стиснул зубы воедино и раздавил череп. Мускулатура головы опала и расплескалась, легкая, словно вишневый бисквит. Хоррор щелкнул челюстями еще раз-другой – широкими сокрушающими ударами. За щеками у него кровь и кость смешались в рагу, и он принялся плотно жевать голову. По временам он ее тряс, как собака встряхивает кость. Пока он ел, тело гигантского лягушатника дрыгалось вокруг него в сольном мастурбационном танце. Захлебываясь кровью, Хоррор говорил:
– Пытался наебать меня, Сынок Джим? Я думал, у тебя по блуду «профсоюзная карточка»; считал тебя умелым меченосцем. Не забывай, теперь ты – евнух,
Голову он подержал во рту еще какое-то время, тяжко жуя ее. Затем позволил ей провалиться в глотку и отряс со рта кровь.
– Так, – произнес он. – Я бы сказал, это вкуснее жоп! Безжизненный человек перднул, и Хоррор учуял, что из кишечника его эвакуируется мертвый стул. Огромное тело он подержал на вытянутой руке за две выступающие кости, строго торчавшие из вспоротой шеи. Развернув тело вокруг, он сорвал с его спины клизменную параферналию и единственным голым кулаком раздавил воздушный баллон и трубки. После чего лягушатник упал. Подобрав латексные мешки, он сложил их на тот же курган.
Теперь, подумал Хоррор, на
Он вернулся туда, где лежал мертвый маленький лягушатник и сорвал с его тела резиновый костюм. Опустился на колени и подержал в ладонях лик смерти. Казалось, та излучается на него, омывает голову его своим сияньем. Он вгляделся в крючковатые черты.
– Определенно! – медленно проговорил он. Заверив себя, что человек этот был на все сто процентов евреем по крови, он уложил голое тело на спину прямой линией, после чего сам горизонтально улегся ему на живот так, чтобы губы его касались скальпа мертвеца.
Руками он замахал вперед и назад, словно плыл по-рыбьи, расчищая с земли мусор вокруг. Тело его вздымалось. Бледно-белый в лучах океанской опухоли, он воображал себя глубоководной акулой, и его океанские насекомые мандибулы щелкали и теребили запаренный воздух. Подбородком он прижимался к теплому основанью. Он потихоньку продвигался все выше, пока его нос не упокоился у макушки мертвеца. От запаха масла, асбеста и экскрементов, исходившего от скальпа этого человека, его головная боль приблизилась к кульминации.
Он чувствовал, как тело его расслабляется. Он отпустил рот и принялся скармливать своим челюстям скользкую голову. Он противился позыву стиснуть на ней свои неебически конские зубы. Теперь весь рот у него намок от экскрементов и легко скользнул вокруг шишака лягушатного черепа, и он начал приуготавливать полость собственной груди. Ее физиогномику он для готовности растряс.
Не выпуская головы еврея изо рта, Хоррор сделал глубокий вдох. Бурый панцирь начал вздыматься и проскальзывать в раззявленную пасть. Когда он достиг шеи четырех-на-два – нежно прикусил морщинистую кожу. Быстро слюноотделяя, продолжал свои глотательные движенья и достиг плеч. Рот пришлось раздвинуть до предела. Он чувствовал, как от натуги трещат его углы. Слюна и кровь сбегали со всей кожи его и сочились наземь. Биенье сердца удвоилось. Призвав на помощь всю оставшуюся у него силу воли, он вынудил рот облечь мертвые плечи, и его зубы застучали от озноба более духовного, нежели телесного.
Он тужился и понемногу снова протискивался вперед, постепенно утапливая в себе еврея. Он чуял, как грудную полость его раздирает от невероятного напряжения такого бремени. Тупая боль от туши этого человека, туго прилегавшей изнутри к костям его собственного худого тела, вскипала в нем и рвалась в голову, изжаривая электрическим разрядами нервные корни его влагалищной шапочки.
