Он понемногу продвигался и остановился, лишь достигши бедер. Там прекратил. Его сотряс лихорадочный озноб. Он чувствовал, как все тело его по собственному почину стукается слева направо по мостовой переулка. Мгновенье спустя Хоррор продолжил есть и поглотил бедра. Белый салатный соус хлынул бледной радугой из его ноздрей на интимные органы еврея.
Внутри у Хоррора голова еврея прорвала подкладку в его седьмое межреберное пространство, и его желудок окатил ее ливнем хлористоводородных соков.
Достигши еврейских колен, он с трудом воздвигся на ноги. Неуверенно оперся о стену, весь окутанный паром, а две присогнутые ноги еврея нагло болтались у него изо рта. Руки он поднес к боли у себя в голове, стиснул ее, воззрился на большую луну в вышине. Когда белая сфера швырнула свет вниз, привольные ноги качнулись и пересеклись друг с другом, словно старый еврей внутри небрежно устроился поудобней в просторном кресле.
Гордый собою лорд уронил руки и схватил ноги-палочки за лодыжки. Поднял их высоко над головой и проглотил. Они скрылись в его глотке. Когда они пропали из виду, из него невольно вырвался вздох. Лягушатник огромным зародышем лежал внутри, а на него уютно текли пузырящиеся кислоты. Боль вспарывала голову Хоррора. Он рухнул.
Он лежал на земле во весь рост. Еврей в нем давился. Из ноздрей он исторг еще соуса. Тот отдавал кислотой. Он чувствовал себя так, словно вдохнул целую канистру амилнитрита на полный живот дурцефалов.
На узкой полоске тротуара, где Площадь пересекала верх переулка, Хоррор видел минующие ноги пешеходов. Под таким ракурсом те ноги были бестелесны, они торопливо шаркали мимо в египетском песчаном танце; тысячи Уилсонов, Кеппелов и Бетти. За ногами на асфальт падали натриевые огни, от которых тот выглядел темным боязливым озером. Проезжавшие машины исчезли – их сменили извивающиеся кластеры черных аморфофаллов. Хоррора тошнило от вида жарких твердых стеблей, что изворачивались и вращались в проходящей толпе.
После некоторой борьбы им овладело чувство благосостояния. Хнычущий нераскаявшийся еврей низведен до пункта меню в диете гоя.
Он сомкнул мышцу сфинктера. Биологический грубый корм оставит в себе хотя бы на неделю. Тело его было ему домом, Сионским замком, еврейским рвом, хранилищем для мяса. Его тело могло быть одновременно домом и могилою; его старая плетеная кожа представляла уместную наружную стену еврейской гробницы.
Ему пришло в голову, что в его теле на самом деле могут разместиться тысячи евреев. Хоррор наткнулся на идеальное Окончательное Решение – он мог съесть и переварить всех евреев на свете!
После долгих лет скитаний этот метод уничтожения оказался как раз тем, какого он искал. Его привела в восторг мысль о том, какое удовольствие от его достижения получат Химмлер, Борманн и Хитлер. Удовлетворенно поднял он лицо, подставив его пару, который омыл его поверхность влажной пеной. Он мог в одно лицо стать «Хилтоном», где поселиться способны лишь евреи, – или же крупнейшим еврейским банком в Европе. В моменты унынья помышлял бы о еврее, лежавшем у него внутри. Постоянно вводя себе в организм новую физиогномию, глушил бы опустошенье собственного тела. Еврея использовал бы для приема вирусов, как ночной горшок своих болезней. Благодаря ассимилятивной силе еврея он, быть может, оказался бы способен и омолаживаться до бесконечности – и тем освободиться от смерти.
Хоррор испустил долгий сиплый перхающий хохот. Может, вот что они имели в виду под «внутренними ресурсами»!
Он выволок свое тело почти на полное сиянье Таймз-сквер. И там лег, раздутый, словно подбитая острогой пеламида на солнечном пляже.
Утомленно поднялся он с мостовой и расстелил шубу рядом с курганом клизм. Поднял тяжелые мешки и один за другим уложил себе в шубу, затем свернул ее в бродяжью скатку и закинул себе за спину.
Безразлично вышел он в натриевый неон. Половина влагалищ у него на ермолке умерла. Вульвы лежали, потрескавшись и раскрывшись. Труды этого вечера надорвали им клиторы. Те, что еще оставались в действии, щебетали в бреду, испуская разбавленную серебряную пену.
Таймз-сквер выглядела кратером посреди преисподней, по которому ползают жуки. Огни и газы возносились спиралями в мерзлых миазмах от открытых притонов и спешивших которнитоптеров. Его охватила дурнота. Твердь под его ногами встала на дыбы, словно бы стоял он на палубе качкого судна. Положение и тяжесть еврея вверх тормашками в нем нарушали равновесие его. От накопившегося избытка токсинов в желудке он рыгнул. Злобная боль проползла через всю голову. По-прежнему сжимая лисью шубу, он рухнул на заднее сиденье желтого таксомотора.
Миновали часы.
Тошнотворный свет, рассеянный и прозрачный, затрепетал над ним. В драме, близкой к
