Фрейя тихо вздохнула и свободной рукой погладила хранителя по голове. Вышло, наверное, грубовато, но обращённый к ней взгляд был полон мольбы и благодарности, так что Фрейя решила не убирать руку. Этот ребёнок просто не мог попросить о поддержке иначе.
— Что же делать… Вот уж не знаю. Но оставить вас точно не могу.
***
После того, как Мастер отнёс Гленду и оставил в её кровати, он просто ушёл к себе. В чём смысл сидеть с бессознательной девчонкой? Нельзя сказать, что он не чувствовал по отношению к хранительнице вообще ничего — малая часть души хотела уберечь, защитить малышку, как последнюю оставшуюся ценность. Однако сейчас его присутствие не имело смысла.
А вот Лауге остался. Растерянный, потерянный, первый выбитый происходящим из колеи. Страх захватил его в момент встречи с ведьмой — естественный страх всех хранителей перед той, кому они не могли противостоять. Да, ему оставалось только убежать. Лауге не помнил, как нашёл остальных, как сбивчиво и сумбурно объяснил увиденное, надеясь, что его поймут, как отвёл туда, где, конечно, уже не было ведьмы. Была только смерть, которую больше не отсрочить. В этот момент Лауге уже был на грани, слыша мир словно через слой ваты, видя — через толстое стекло. Но потерявшая сознание Гленда его добила. Он не осознавал, что делал. Действовал на автомате. Подхватил, чтобы не ударилась. Держал, не позволяя разлечься на полу. Пошёл следом, чтобы иметь возможность видеть, как она.
Что произошло? Лауге накрыл ладошку Гленды своими, всмотрелся в умиротворённое лицо. Действительно ли она просто не выдержала стресса морального и физического, либо же подавление осколка радикально сказалось на её самочувствии? Конечно, Лауге знал, что чем дальше, тем больше жизнь Гленды фактически держалась на осколке. Совсем недавно она могла спокойно бегать по замку, резвиться в саду, поделиться с каждым своим светом. А что будет с ней после пробуждения? Не будет ли она вынуждена проводить большую часть времени в кровати?
Мысли Лауге метались между осознанием смерти и беспокойством о будущем. Он сжался, склонился к коленям, прижавшись лбом к тонким пальцам, что сейчас казались совсем слабыми, хрупкими. Готовыми в любой момент потянуться к смерти. Сквозь сжатые зубы всё же вырвался стон. Лауге слишком хорошо знал правду, о которой не мог рассказать.
Смерть. Она всегда была гораздо ближе, чем всем им казалось. Она просто терпеливо ждала, не обманываясь надеждами. И теперь можно было не сомневаться, хранители шли со смертью под руку. Чья-то прогулка будет длиннее, чья-то — короче, но теперь всё вернулось на известный маршрут. Ведьма открыто заявила о себе. Пробудила Мастера и сама обрела полностью силы. Теперь не было смысла бояться ночи — только замок становился тогда немного опаснее. Теперь можно было бояться всегда. Потому что это Мастер теперь мог спокойно уйти, а хранители всё так же неспособны покинуть замок надолго. Замок, в котором ведьма, можно сказать, всесильна.
Ведьма могла управлять окружением. Перемещаться сквозь стены, тем самым неожиданно появляясь в любых местах. Потому что, связанная душой, ведьма была частью замка. Была под защитой замка. Хранители не могли ей противопоставить абсолютно ничего. И только ожидать, когда за ними придут. Но их смерть будет куда менее мирной и безболезненной.
***
Эгиль помог Ирмелин дойти до её комнаты. Сама она даже с пола вряд ли смогла бы подняться. Да, её не подкосило пробуждение Мастера, ей было достаточно смерти сестры. Последнего родного человека. Они росли вместе. Всегда были очень близки. Поддерживали друг друга, особенно после смерти родителей. Уверенность в том, что кто-то всегда будет рядом, на твоей стороне, поймёт и поддержит, давала силы принимать любые превратности судьбы. Но этому пришёл конец.
Сквозь слёзы Ирмелин посмотрела на дверь, словно надеясь, что та откроется, и на пороге окажется Камилла. Растрёпанная после сна, с пятном от подушки на щеке и шальной улыбкой человека, который ещё не полностью осознал, проснувшись, где он и что он. Она больше не придёт. И Ирме больше не надо стучаться в соседнюю комнату утром, а потом со вздохом заходить, чтобы растормошить эту соню. Некого торопить, чтобы успеть на работу. Камилла больше не заглянет внезапно в обед. Её больше не нужно встречать вечером. И, шутя, делать замечание на кухне, чтобы не перебивала аппетит перекусами. Не с кем больше вспомнить дни в Лиоле, погрустить о покинутом доме.
Больше нет Камиллы. Больше нет сестры. Это казалось таким неправильным. Невозможным. Казалось, что на следующий день всё будет как раньше. Их будет тринадцать. Они будут вместе. Смерть окажется просто дурным сном. Ужасным, но всё-таки сном.
Ирма прижалась к Эгилю. Ей нужно было чувствовать кого-то тёплого. Живого. Настоящего. Ей нужно было понять, что она ещё не совсем одна.
— Ками… Дорогая… Я так не хочу оставаться здесь без тебя…
Но никакими мольбами не изменить того, что тринадцать их уже не будет никогда.
