— Как ни прискорбно, но да, — кивнул Мейлир. — Знаешь, нас всех очень подкосило случившееся, можно сказать, что блокировка осколков подкосила нас в прямом смысле. Однако для твоего тела это оказалось слишком, все эти дни оно пыталось адаптироваться к новому состоянию. Насколько я могу судить, тебе скоро станет лучше. Не хочется так говорить, но… — он затих, поджав губы и явно желая отвести взгляд. — Но до прежнего состояния ты, скорее всего, уже не восстановишься.
— Понимаю. Думаю, я уже года четыре живу только за счёт осколка.
— Именно так это выглядит. Впрочем, если не блокировать его ещё сильнее, то твоё состояние должно быть стабильным и приемлемым, насколько я могу судить по отклику. Проводить дни в кровати тебе точно не придётся.
— Очень рада это слышать! — воскликнула Гленда, искренне обрадованная такой новостью.
Мейлир ещё раз убедился, что Гленде стало лучше, извинился и ушёл. Как только он закрыл дверь, Элеонора захватила Гленду в объятия. Такие мягкие и уютные, что хотелось только блаженно улыбаться. Её пушистые розоватые волосы щекотали нос, из-за чего малышка забавно скривилась и заёрзала, но от этого волосы только начали лезть ещё и в рот. Элеонора отпустила Гленду и дотянулась до расчёски, чтобы помочь заплестись.
В процессе причёсывания Нора рассказала о последних днях. Никаких значимых событий не было, поэтому она просто поведала, кто чем занимался, как себя чувствовал. С особой нерешительностью и дрожью в голосе Элеонора говорила о Мастере. Гленда хорошо понимала чувства остальных, потому как пережила подобное, когда пришла в замок. И, конечно, не могла осуждать за то, что Мастера очевидно сторонились, хотя считала такое поведение неправильным. Очень захотелось самой встретиться с Мастером. Увидеть изменения своими глазами.
— В-вот, готово, — сказала Элеонора, завязав вторую косичку. — Знаю, т-тебе сейчас не х-хочется есть, но в-всё же н-н-надо. Прин-нести тебе еду? Или х-хочешь, чтобы я п-проводила тебя на кухню?
— Я бы очень хотела пройтись, если это тебя не затруднит.
Элеонора кивнула и помогла Гленде одеться, отметив, что у той все платьица очень милые, на что Гленда сказала, что просто очень любит шить, поэтому сама над всеми поработала. Не только же куклам милые одёжки носить.
На выходе из комнаты они встретила Фрейю — та стояла, привалившись к стене и скрестив на груди руки. Заметив удивлённые взгляды, она пояснила, что Мейлир сказал подойти сюда, чтобы одна малышка точно смогла дойти до кухни. Фрейя была рада видеть Гленду бодрой и уже в неплохом здравии — хоть одно хорошее событие за последние дни. Гленда же просто была рада, что кто-то рядом.
На кухню они прошли через столовую, и Гленда заметила, что стульев вокруг стола стало двенадцать — один отставили к столику в углу, на котором обычно располагалась ваза с фруктами. Тринадцатое место опустело навсегда, а рядом с Мастером осталась одна лишь Гленда. Хотя в последние дни он был и вовсе один, если вообще приходил в столовую. Все места однажды опустеют, а вместе с тем, вероятно, и эта часть замка. Когда останется только Мастер, у него точно не будет причин сюда приходить.
Гленда сжала губы и сглотнула. Она уже давно приняла собственную смерть, насколько это возможно. Неизбежную и раннюю при любом раскладе. Но осознание чужой смерти плотным комом застряло в горле, сдавило грудь. Застыв возле стола, Гленда вцепилась дрожащими пальцами в подол. У них нет надежды.
«Нет, не думай об этом. Не сейчас. Нельзя, чтобы увидели. Нельзя нагнетать. Они же, наверное, только начали отходить. Не надо угнетать никого своим запоздавшим осознанием», — попыталась она успокоить себя, пока ещё не стали влажными глаза и не начало щипать нос.
В самом деле Гленда не считала чем-то зазорным проявлять отрицательные эмоции, не осуждала за это других, понимала, что у каждого есть право быть грустным и делиться переживаниями с другими. Только вот одного понимания мало, ведь такие действия противоречили её сути. Как не мог быть честен Исаак, как не мог врать Лауге, как не могла повзрослеть Дикра, а Элеонора — перестать беспокоиться, так и Гленда не должна была сообщать своим видом другим, что надежды нет. Иногда это противоречие между ролью хранителя и чувствами разрывало так сильно, что причиняло физическую боль. Так было со всеми хранителями. Так было сейчас, когда казалось, что осколок впился гранями в сердце.
Тёплые ласковые руки легли на плечи, заставив вздрогнуть. Обернувшись, Гленда снова оказалась в объятиях Норы. Милая, робкая, добрая Нора. В её силах было ведь не только забирать чужую боль, но и вселять в души смятение, пробуждать в них сочувствие, чтобы разделить с другими то, что свалилось на её плечи. Она всегда использовала только первое, оправдывая своё имя.
Вскоре Гленде полегчало, и они дошли-таки до кухни, где уже ждала Фрейя, а Сюзанна готовила кашу. Никто не спросил, почему они задержались. Сью только слабо улыбнулась и порадовалась, что Гленда наконец проснулась. А Фрейя качалась на стуле с видом человека, который мыслями отнюдь не здесь.
