как представления, в чем же заключается безопасность, в достаточной мере разнятся между собой. Макс Вебер в своей знаменитой книге "Протестантская этика и дух капитализ- ма" (Москва, "Прогресс", 1990) убедительно доказывает контраст между хозяйственными достижениями лютеран и католиков. Известная поговорка гласит: "Одни хорошо едят, другие крепко спят". Это означает, что в понятие безопасности "партии католиков" входит трудно искореняемое презрение к деятельности, для которой нажива является самоцелью. Такая деятельность мыслится как нечто постыдное, нечто такое, с чем можно мириться лишь как с некой данностью жизненного устройства. Это остается, несмотря на все видоизменения доктрины во времени. Выражаясь образным языком поговорки, для хороших католиков важнее всех экономических достижений крепко спать со спокойной совестью. У лютеран на этот счет совесть спокойна. Претворяя в жизнь идею "sola fide", Лютер выводит центральный догмат всех протестантских исповеданий, который отвергает ка- толическое разделение нравственных критериев христианства на "praecepta" и "consilia" (заповеди и советы), догмат, который единственным средством стать угодным Богу считает не пренебрежение мирской жизнью с высот монашеской аскезы, а исполнение мирских обязанностей так, как они определяются для каждого человека его местом в жизни; тем самым эти обязанности человека становятся его "призванием". Таким образом, в понятие безопасности "протестантской партии" входит представление о необходимости продуктивности любого труда, а это и означает возможность "хорошо кушать" так как призваний ремесленников, обеспечивающих земными благами, больше, чем призваний мастеров, творящих нетленное.
Победа, которую одерживает дух партийности в Церкви над духом устремленности к Богу, приводит еще к одному печальному последствию. Это распространенность детской позиции человека, детской в смысле инфантильной, не стремящейся к развитию, к взрослению, а значит,
111
и к взрослой ответственности за себя и мир. Членство в партии удовлетворяет потребность в силе без всякого развития и мучительного взросления: "моя сила" - это весь объем "нашего пространства", "наших" установок, "наших" критериев и идеалов. Когда-то Христос призвал людей уподобиться детям, но отнюдь не в смысле инфантильности, а в смысле готовности к любви, в смысле отзывчивости на любовь, потребности в любви.
С горечью можно заметить, что большинство людей уподобились детям, но в худшем смысле этого слова, большинство людей инфантильны. Они похожи на детей, примерявших взрослые одежды, да так в них и оставшихся, это состарившиеся дети - дети, которым за сорок, а то и за семьдесят лет. Потребности таких людей - это детские радости получения новых игрушек в виде колбасы и замков, своих детей и приятелей и т. д. и т. п.
Свобода таких людей - это детская свобода, свобода выбора с отталкиванием от ответственности за сделанный выбор. Ответственность таких людей - детская ответственность в виде неисполненного обещания ответа. Взаимодействие таких людей - это, по сути, детские игры - репетиция жизни. Цели таких людей - это детские цели - овладеть взрослыми аксессуарами, взрослой формой без взрослого содержания, как пробуют дети курить в семь лет, чтобы перепрыгнуть в мир взрослых. Очень часто люди таким же образом пытаются перепрыгнуть в мир Христа и отравляются, как семилетние курильщики.
При таком положении вещей Церковь, к великому сожалению, играет лишь роль института по охране детства, по охране инфантильности.
Еще в конце прошлого века Фридрих Ницше писал в своей знаменитой работе "Так говорил Заратустра" (Москва, "Мысль", 1990): "Поистине долго придется нам ждать, пока кто-нибудь опять воскресит тебе твоего Бога. Ибо этот старый Бог не жив более: он основательно умер". Мне
112
хорошо понятен пафос ницшеанского послания, в котором больше тоски по Богу Живому, нежели приписываемого ему атеизма. Правда, в этих словах больше захваченности чувством, чем глубокого и детального осмысления проблемы. А вихрь чувств - это вещь опасная, в особенности для неустоявшейся личности. За прошедшие после этого сто лет человечество накопило достаточно уже опыта по выплескиванию вместе с водой и ребенка. Можно отречься от Бога или от этого имени, как некоторые поклонники Ницше, но искоренить потребность в том, что этим именем обозначается, можно только вместе с гибелью человеческой жизни на земле. И потому для человека умер не Бог, а лишь истлели ветхие одежды, в которые Его облачили. И теперь, когда это произошло, должна быть написана новая страница в истории богочеловеческих взаимоотношений. Ибо пришло время нового диалога с Богом, интересное время и трудное, когда теодицея должна быть равна антроподицее, оправдание Бога должно быть равно оправданию человека и наоборот. В устах поэта это звучит так:
И тот, кто нас безмерно боле, Кто держит каждого в горсти, Склоняясь к нам, смиренно молит: - Дай мне ожить в тебе - вмести!
3. Миркина
